Октябрь в этом году выдался на редкость мерзким. Свинцовое небо нависло над Москвой, грозя то ли снегом, то ли ледяным дождём, и казалось, что сама погода замыслила недоброе. Ветер у здания роддома на улице Новаторов был не просто холодным — он был по-настоящему злым, пронизывал до самых костей, словно проверял на прочность: сколько ещё эта женщина способна вытерпеть.
Екатерина стояла на крыльце, осторожно прижимая к груди белый конверт с сыном. Миша, к счастью, спал, доверчиво уткнувшись носом в махровый уголок, и не видел отца, который топтался у распахнутого багажника подержанного «Кашкая». Сергей не подошёл к ней сразу — вообще вёл себя так, будто они случайные прохожие, столкнувшиеся на парковке у гипермаркета. Она не заметила ни цветов, ни шаров, ни даже той дурацкой наклейки «Еду за сыном!», которую сама же просила его не покупать, хотя втайне надеялась увидеть. Вместо этого Сергей выгружал на мокрый асфальт чёрные мусорные пакеты. Один за другим: первый, второй, третий.
Каждое движение давалось ей с трудом — швы после кесарева ещё саднили, и любое неосторожное движение отзывалось тупой пульсирующей болью внизу живота. Но адреналин уже начинал закипать в крови, постепенно вытесняя физический дискомфорт. Она сделала шаг вперёд, чувствуя, как напрягаются мышцы.
— Серёжа, это что такое? — спросила она, и голос прозвучал хрипло и сипло, будто она долго молчала и внезапно заговорила.
Сергей наконец захлопнул багажник, но так и не поднял на неё глаз — его взгляд беспокойно скользил по её кроссовкам, затем переметнулся на вывеску «Выписная», потом задержался на колесе автомобиля. Он стоял в своей любимой ярко-синей дутой куртке, которую когда-то подарила ему мать, и в ней он казался нелепым, похожим на перекаченный воздушный шарик.
— Екатерина, понимаешь, тут такое дело… — начал он и нервно потёр переносицу — старый жест, который она знала наизусть. Именно так он всегда врал, когда говорил, что задерживается на работе, хотя на самом деле пил пиво с приятелями.
— В общем, мы тут посоветовались, — перебила она.
Миша завозился в конверте, уловив напряжение, исходящее от матери.
— Ну… я и мама Валентина Петровна, — выдохнул Сергей, набрал побольше сырого воздуха в лёгкие и наконец, глядя куда-то поверх её плеча, выдал: — Мама решила, что с младенцем слишком шумно. Мы сменили замки, а ты поезжай к своей матери, в Подольск, со своим прицепом.
Екатерина несколько мгновений просто смотрела на него, не в силах осознать услышанное. В голове было пусто и звонко, будто она стояла внутри огромного пустого ангара, где каждый звук гулко отражался от стен.
— С прицепом? — переспросила она очень тихо, но в этом шёпоте слышалось что-то опасное. — Это твой сын, Серёжа. Ты это понимаешь?
— Ну, это мы ещё посмотрим, — буркнул он, пятясь к водительской двери. — Я твою фотку маме показал, а она говорит: «Он на меня совсем не похож». В общем, вещи твои здесь. Не всё, конечно, что влезло — остальное потом заберёшь. Квартира теперь наша. Мама считает, что нам нужно личное пространство, чтобы восстановить нервную систему. А ты… ты ведь у нас сильная, Екатерина, ты справишься. У тебя же мама в Подольске — вот и отправляйся туда.
Он резко нырнул в салон, словно спасаясь от погони, и захлопнул дверцу. Мотор взревел, и уже через несколько секунд грязный «Кашкай» влился в плотный поток машин, оставив Екатерину одну на тротуаре с новорождённым на руках и тремя чёрными мешками у ног. Мимо, прикуривая сигарету, прошла медсестра, наблюдавшая всю эту сцену из дверного проёма. Её накрашенные глаза округлились от увиденного, и сигарета замерла на полпути ко рту.
— Девушка, — протянула она с сочувствием и недоумением. — Вам такси вызвать или, может, полицию?
Екатерина опустила взгляд на пакеты. Один из них завалился на бок, и из прорехи нелепо торчал рукав её любимого кашемирового пальто, которое она так и не надела в этом сезоне — теперь оно было безжалостно измазано в мокрой грязи.
— Не надо, — ответила Екатерина, и голос её прозвучал твёрдо и спокойно, как та сталь, с которой она работала пять лет, будучи менеджером по закупкам в строительной компании. — Я сама.
В тот миг она не заплакала. Вместо этого она вспомнила, что в кармане пуховика лежит мобильник, а на отдельном счету есть деньги — не те семейные накопления, к которым имел доступ Сергей, а её личный резерв, «подушка безопасности», о которой Валентина Петровна даже не догадывалась. Она открыла приложение такси и заказала «Комфорт Плюс» с детским креслом.
Квартира её школьной подруги Светы встретила уютным запахом свежесваренного кофе, смешанным с лёгким ароматом кошачьего корма. Сама Света, взлохмаченная художница-фрилансер, которая в жизни не держала в руках ничего тяжелее графического планшета, с энтузиазмом профессионального грузчика затаскивала в прихожую чёрные мешки, бросая на них сердитые взгляды.
— Вот же гнида, — приговаривала она, с остервенением пиная очередной пакет в угол. — Вот же конченная гнида! Кать, ты вообще как? Ты в порядке?
Екатерина сидела на кухонном стуле, кормя Мишу, и только сейчас заметила, что руки у неё не дрожат — дрожь была где-то внутри, в желудке, и она скручивала внутренности в тугой, болезненный узел. Но внешне она оставалась спокойной, почти невозмутимой.
— Я не просто жива, Свет, — произнесла она, глядя в окно на унылые серые панели многоэтажек за стеклом. — Я в настоящем бешенстве. Они всерьёз думают, что я сейчас сяду в электричку и уеду в Подольск, к матери.
— А ты разве не собираешься? — Света разливала кипяток по кружкам, с тревогой поглядывая на подругу.
— Нет, я поеду. Домой, Свет. В Подольск, на улицу Академика Янгеля, дом двенадцать, квартира сорок восемь.
Света замерла, держа чайник на весу, и уставилась на неё с недоумением.
— Так он же ясно сказал: замки сменили. И эта его «горгулья» там, ты же знаешь.
— Вот именно, — кивнула Екатерина и осторожно переложила уснувшего сына в детскую люльку, которую Света нашла на антресолях. — Они уверены, что квартира теперь полностью их и Серёжа там полноправный хозяин.
— А разве нет? Вы же в браке её покупали. При разводе всё равно делить будете, по суду.
Екатерина усмехнулась, и в этой усмешке проскользнуло что-то холодное и недоброе.
— Именно. Мы покупали её в браке. Так почему я должна просто взять и уехать в Подольск, если квартира такая же моя, как и его?
— И что ты собираешься делать? — спросила Света, в её голосе смешались ужас и неподдельное восхищение.
— Я подожду, — отрезала Екатерина и отхлебнула горячий чай, даже не почувствовав его вкуса. — Пусть они успокоятся, расслабятся и начнут праздновать. Валентина Петровна очень любит свою настойку на клюкве — часам к девяти вечера они будут в полной готовности. Миша побудет с тобой пару часов, ты справишься?
— Справлюсь, конечно, — кивнула Света. — Но ты одна туда не пойдёшь. Я Андрею позвоню, он подъедет. Он на машине, быстро будет.
Андрей был Светиным братом — метр девяносто ростом, молчаливый и угрюмый айтишник, который смотрелся так, будто в прошлой жизни был вышибалой из лихих девяностых.
— Нет, — твёрдо покачала головой Екатерина. — Никаких Андреев, Свет. Всё должно быть строго по закону, чтобы у них не было ни единой лазейки. Мне нужна только информация — и больше ничего.
Она взяла телефон и набрала номер соседа.
— Илья Ильич, добрый вечер. Это Екатерина, ваша соседка из сорок восьмой. Да, родила уже, спасибо. Нет, я сейчас не дома. Илья Ильич, можно вас попросить? Вы сейчас дома? Отлично. Не могли бы вы просто послушать, что там у нас за стеной происходит?
Екатерина убрала телефон и на мгновение задумалась, глядя в окно. История этого захвата квартиры, на самом деле, началась не вчера и даже не месяц назад. Валентина Петровна, женщина крупная, с голосом, способным перекрыть шум работающего перфоратора, вошла в их жизнь постепенно — как надоедливая плесень. Сначала она навещала сына из Тулы раз в месяц, потом — раз в две недели. Привозила банки с соленьями, которые Сергей терпеть не мог, но покорно поедал, и, конечно, своё бесценное авторитетное мнение по любому поводу. Когда Екатерина забеременела, Валентина Петровна резко активизировалась.
— Тебе тяжело, деточка, одной справляться, — ворковала она сладким голосом и бесцеремонно перекладывала вещи в шкафу Екатерины. — Я же тебе помогу.
Её «помощь» заключалась в том, что свекровь оккупировала кухню, смотрела там сериалы на полной громкости и безапелляционно комментировала каждый шаг невестки:
— Куда ты столько масла наливаешь? Серёже вредно жирное.
— Зачем ты купила эти дурацкие шторы? Они собирают пыль, у ребёнка будет аллергия.
— Ты слишком много сидишь за компьютером — малыш родится нервным.
Сергей же, этот взрослый мужчина, который в присутствии матери мгновенно превращался в безвольного подростка, лишь виновато пожимал плечами и уговаривал жену потерпеть.
— Кать, ну потерпи, — говорил он тогда. — Мама же добра тебе желает. Она жизнь прожила, знает лучше.
Последней каплей, которая переполнила чашу терпения, стал так называемый ремонт в детской. Екатерина выбрала спокойные скандинавские тона и уехала на два дня в командировку на седьмом месяце беременности. Вернувшись, она обнаружила, что стены комнаты перекрашены в ядовито-розовый цвет, а её рабочий стол оказался вынесен на холодный балкон.
— Там, знаешь, света больше, — с победоносным видом заявила Валентина Петровна, заслоняя проход в комнату. — А здесь теперь будет стоять мой раскладной диван. Внучка — это надолго, я же должна где-то спать, когда буду помогать тебе.
Тогда Екатерина промолчала. Она проглотила обиду ради мира в семье, ради Сергея, который смотрел на неё такими умоляющими глазами, что у неё не хватило сил настаивать на своём.
«Дура, — подумала она сейчас, глядя на собственное бледное отражение в тёмном стекле Светиной кухни. — Какая же я была дура. Дура и тряпка».
Всё это время Сергей, видимо, жаловался матери, что жена слишком много на себя берёт, давит, требует. И Валентина Петровна, умудрённая жизненным опытом, придумала свой гениальный план: избавиться от невестки-захватчицы, пока та ещё слаба и уязвима после родов. Вышвырнуть её с ребёнком, рассчитывая, что гордая Екатерина не станет скандалить, а просто уедет к матери в Подольск, засядет там в декрете, а они в столичной двушке заживут по-настоящему припеваючи. Ведь алименты… ну какие алименты, если Сергей официально получает только копейки, а остальное — в конверте? А квартира? Суды, как известно, длятся годами.
Пришло сообщение от Ильи Ильича. Екатерина взглянула на экран: «Гремит музыка, кажется, Агутин или что-то похожее. Слышен звон бокалов. Кто-то орёт про свободу попугаям».
— Попугаям? — переспросила Света, прищурившись.
— Это цитата из старого мультика, — сухо пояснила Екатерина. — Серёжа всегда так шутил, когда я уезжала в командировки. Считал это очень остроумным.
Она решительно встала со стула. Боль в шве не исчезла, но теперь она ощущалась иначе — как туго сжатая пружина, которая толкала её вперёд, не давая остановиться.
— Всё, пора. Вызываю такси.
— И даже не думай спорить — я поеду с тобой, — сказала Света тоном, не терпящим возражений. — Миша посидит у соседки, тёти Вали. Она надёжная женщина, троих детей вырастила, справится и с одним.
В такси, пока машина мчалась сквозь вечерний город, Екатерина сделала несколько решающих звонков. Первым номером в списке была служба вскрытия замков, работающая круглосуточно. Она выбрала самую дорогую и солидную контору, где оператор с подчёркнутой вежливостью уточнил, есть ли у неё документы на право собственности.
— Все документы у меня на руках, вместе с пропиской, — отчётливо и ясно проговорила она в трубку. — В квартире незаконно находятся посторонние, которые удерживают моё имущество и препятствуют моему доступу.
Второй звонок она сделала в службу спасения.
— Добрый вечер. Я хочу заявить о препятствии доступу в жилое помещение и о возможной угрозе жизни ребёнка. Мой муж и его мать, находясь, предположительно, в состоянии алкогольного опьянения, самовольно сменили замки и не пускают меня в квартиру. Я стою на улице с новорождённым. Да, я собственник. Да, я дожидаюсь наряд полиции.
Она прекрасно понимала, что полиция на семейные разборки выезжает неохотно и с явной нерешительностью, но ключевые слова — «новорождённый», «алкогольное опьянение» — должны были подействовать безотказно. К тому же, у неё был ещё один козырь в рукаве.
Двор их дома был плотно заставлен машинами. Екатерина вышла из такси и глубоко вдохнула привычный запах сырости, мокрого асфальта и нагретого бетона, смешанный с выхлопными газами. В окнах их квартиры на третьем этаже горел яркий свет, и оттуда действительно доносилась приглушённая музыка. У подъезда уже стоял брендированный фургончик компании «Блокмастер», из которого вылез коренастый мужчина в синем комбинезоне.
— Вы Екатерина Сергеевна? Можно взглянуть на документы?
Она протянула ему паспорт с пропиской и свежую выписку из Единого государственного реестра. Мастер внимательно изучил бумаги, подсвечивая их фонариком, и серьёзно кивнул:
— Ситуация понятна. Вы — собственник, муж тоже, совместное владение, но он самовольно сменил личинку замка и не впускает вас. Внутри, судя по всему, пьянка. Без присутствия полиции я вскрывать дверь не имею права. Полиция уже едет?
Они ждали у подъезда минут пятнадцать, пока, наконец, во двор не вкатился УАЗик с синей полосой. Из машины нехотя вышли двое сотрудников патрульно-постовой службы и, к счастью, знакомый Екатерине участковый — лейтенант Соколов. Она узнала его сразу: полгода назад, когда жильцы добивались установки шлагбаума во дворе, она неоднократно общалась с ним по телефону, собирая подписи.
— О, Екатерина Сергеевна, — прищурился он, узнав её. — Поздравляю с пополнением в семье. А что у вас тут за боевые действия?
— Виктор Андреевич, — твёрдо начала она, — муж и его мать буквально выставили меня на улицу вместе с новорождённым ребёнком. Вещи мои в мусорных пакетах, замки в квартире сменили, попасть внутрь невозможно.
Участковый нахмурился, оценивающе оглядев её и мешки у ног:
— А где сейчас ребёнок?
— Сын в безопасности, у моей подруги, но мне срочно нужно домой. Там остались мои лекарства, детское питание, тёплые вещи для малыша.
— Ясно, — кивнул Соколов и махнул рукой в сторону подъезда. — Идёмте, разбираться будем.
Процессия двинулась к входу: Екатерина, Света с телефоном в руках, на всякий случай включив камеру, слесарь с тяжёлым чемоданом инструментов и трое полицейских. Лифт с гулким гудением поднял их на третий этаж, и сердце Екатерины стучало в такт движению кабины — тук-тук-тук. На лестничной площадке стоял густой запах жареной курицы и маринадов, а дверь их квартиры, сорок восьмой, блестела новой краской цвета «чёрный шёлк» — недавно установленная, массивная и неприступная.
Соколов нажал на звонок. Внутри музыка стихла — наступила напряжённая тишина.
— Полиция, открывайте, — громко произнёс участковый и постучал костяшками пальцев по металлической двери. — Поступило заявление.
За дверью послышалось шуршание, затем раздался резкий, недовольный женский голос:
— Что ещё за полиция? Мы никого не вызывали!
— Старший лейтенант Соколов. Откройте дверь, предъявите документы для проверки. Имеется официальное заявление о нарушении прав собственника.
— Какое ещё заявление?! — голос Валентины Петровны взвизгнул до истерики. — Это частная собственность, понятно вам?! Убирайтесь отсюда, или я буду жаловаться в прокуратуру! Я знаю ваши права!
— Сергей, открой немедленно! — крикнула Екатерина, перекрывая шум.
— А, это ты, прилипала! — торжествующе завопила свекровь. — Серёжа, не смей открывать! — И уже громче, в сторону двери: — Сказано тебе — уезжай! Квартира занята! Здесь тебе больше не рады!
Соколов развернулся к Екатерине, его лицо оставалось серьёзным.
— Гражданка отказывается открывать дверь в вашем присутствии. У вас есть основания полагать, что внутри может совершаться преступление или существует угроза для жизни и здоровья?
Екатерина шагнула ближе и заговорила быстро и уверенно:
— Виктор Андреевич, этот замок был установлен сегодня днём незаконно, без моего ведома. В квартире находится всё моё имущество, и они могут его повредить или уничтожить. Кроме того, Сергей меньше часа назад управлял автомобилем в неадекватном состоянии — он явно был пьян. Я боюсь, что они могут оставить включённый газ или устроить пожар. Внутри пьянка, это очевидно. И я чувствую запах гари.
Последняя фраза была лишь отчасти правдой — соседи снизу вечно что-то сжигали на плите, и этот слабый душок постоянно тянуло вверх по вентиляционной шахте, но сейчас это стало её главным аргументом.
Слесарь, стоявший рядом, хитро подмигнул ей и многозначительно покрутил головой.
Соколов переглянулся со своими коллегами и после недолгой паузы принял решение:
— Ломайте, — махнул он рукой. — Под мою личную ответственность. Собственник на месте, документы в полном порядке.
Мастер согласно кивнул, надел защитные очки и достал болгарку. Раздался пронзительный, ужасающий визг — звук был таким, будто пилили нервы, — и сноп искр брызнул на бетонный пол. За дверью началась настоящая паника.
— Что вы делаете, бандиты?! Убивают! Помогите, грабят! — голосила Валентина Петровна.
— Мама, это же менты! — донёсся пьяный, растерянный голос Сергея.
Мастер работал быстро и профессионально, не обращая внимания на крики и угрозы. Пять минут, показавшиеся бесконечностью, и замок сдался. Дверь со скрипом подалась внутрь.
В гостиной, за столом-книжкой, который Екатерина хотела выбросить ещё год назад, стояла настоящая батарея бутылок: водка, настойка, дешёвое шампанское. Всё было заставлено тарелками с холодцом, нарезанной колбасой, маринованными огурцами, разложенными прямо на газетах — даже скатерти они не удосужились постелить. Валентина Петровна, в халате с кричащим леопардовым принтом, сидела во главе стола, судорожно сжимая в руке надкусанный пирожок. Сергей, в майке и трусах — видимо, в брюках ему стало слишком жарко, — неуклюже прыгал на одной ноге, пытаясь натянуть штаны. Кот Барсик, с круглыми от испуга глазами, забился на самый верх шкафа.
— Добрый вечер, — спокойно сказала Екатерина, перешагивая порог и оглядывая эту картину маслом.
Тишина стала такой плотной, что можно было услышать, как над тарелкой с холодцом жужжит одинокая муха.
— Вы… вы не имеете никакого права! — взвизгнула наконец Валентина Петровна, вскакивая со стула. Халат распахнулся, обнажая необъятную ночную сорочку с оборками. — Серёжа, скажи им что-нибудь! Это дом моей семьи!
Сергей наконец справился со штанами, но застегнуть ширинку так и не удосужился. Он выглядел жалким и растерянным — взъерошенный, красный, с бегающими пьяными глазами.
— Кать, ну зачем ты так, а? — забормотал он, глупо улыбаясь. — Мы же по-семейному хотели всё решить. По-людски. Зачем ты полицию вызывала?
— По-семейному, значит, выкинуть меня с мусорными пакетами у роддома? — уточнила Екатерина ледяным тоном, не сводя с него пристального взгляда.
Соколов прошёл в комнату, окинул взглядом натюрморт на столе и строго обратился к присутствующим:
— Граждане, предъявите, пожалуйста, документы, удостоверяющие личность. Объясните, на каком основании вы здесь находитесь и почему препятствуете доступу к законному владению?
— Я мать! — заорала Валентина Петровна, тыча пальцем в собственную грудь. — Я здесь прописана! То есть я здесь живу! Мой сын — хозяин этой квартиры!
— Ваш сын — сособственник, — поправила Екатерина, делая шаг вперёд. — А вы, Валентина Петровна, здесь вообще никто. Гостья, которую я, как полноправная хозяйка, прошу немедленно покинуть это помещение.
— Что?! — свекровь побагровела от гнева, и лицо её стало почти фиолетовым. — Да я на эту квартиру!.. Я здоровье своё положила, чтобы сына вырастить! А ты, пигалица, пришла на всё готовое! И смеешь мне указывать!
— Гражданка, — строго перебил Соколов, — собственник требует, чтобы вы покинули помещение. У вас вообще есть регистрация по этому адресу?
— Нет у неё! — быстро ответила Екатерина. — Она прописана в Тульской области, в городе Щёкино, там же, где и живёт постоянно. В этой квартире она только гостья.
— Тогда настоятельно прошу вас покинуть территорию, — добавил участковый. — Время уже позднее, двадцать три ноль-ноль. Вы нарушаете закон о тишине и права законных жильцов.
Сергей вдруг встрепенулся и шагнул к матери, заслоняя её собой:
— Она никуда не пойдёт! Это моя мать, понятно?! Катька, ты не посмеешь! Если ты её выгонишь, я… я с тобой немедленно разведусь! Я подам на развод!
Екатерина посмотрела на мужа внимательно и холодно, словно видела его впервые. Она изучала его лицо, его сутулую фигуру, его нервно сжатые кулаки. Впервые за все годы совместной жизни она смотрела на него без привычного фильтра любви, без бесконечных оправданий, которые она придумывала для его слабостей. Перед ней стоял просто слабый, мелочный человек, предатель, который ради маминого одобрения не задумываясь выкинул собственного ребёнка на осенний холод.
— Серёжа, — тихо и внятно произнесла она, — ты, кажется, не совсем понимаешь ситуацию. Я вовсе не против развода. Я даже за него. Но есть один небольшой нюанс, который ты упускаешь из виду.
Она подошла к столу, с отвращением отодвинула в сторону бутылку, чтобы освободить место, и опёрлась руками о край.
— Ипотека, Серёжа. Платёж пятнадцатого числа каждого месяца. Я не собираюсь платить за квартиру, в которой живёт твоя мать и где меня даже на порог не пускают. Я подаю на раздел имущества и взыскание с тебя половины всех платежей за последние три года. А пока суд да дело, я, как собственник, имею полное право сдать свою долю в аренду.
— Кому? — побледнел Сергей, и голос его дрогнул.
— А вот, — Екатерина кивнула в сторону слесаря, который с неподдельным интересом упаковывал свои инструменты. — У них в бригаде как раз есть ребята из общежития. Им нужно где-то жить. Они будут жить в этой комнате. Человек пять, не меньше.
Слесарь хмыкнул и подыграл ей:
— Не, ну а что? Мы ребята тихие, спокойные. Только с работы грязной приходим, носки, правда, воняют, но ничего — привыкнете.
Лицо Валентины Петровны пошло пятнами — сначала красными, потом белыми.
— Ты блефуешь! — заверещала она. — Ты никогда не посмеешь так сделать! Тут же ребёнок! Твой собственный сын!
— Ребёнок будет жить со мной, — отрезала Екатерина, обводя рукой комнату, заставленную пустыми бутылками. — А что здесь? Здесь, по-моему, обычный притон. Виктор Андреевич, зафиксируйте, пожалуйста, этот ужасный беспорядок и распитие спиртных напитков. Это мне очень пригодится для суда. И для определения места жительства ребёнка — чтобы папа мог видеться с сыном исключительно в присутствии органов опеки.
Сергей медленно опустился на стул, и его лицо приобрело землистый оттенок. До него наконец дошло — Екатерина не истерила, не била посуду, не угрожала попусту. Она действовала холодно и расчётливо, била фактами и деньгами, которых у них с матерью просто не было.
— Собирайтесь, Валентина Петровна, — устало сказала Екатерина. — У вас ровно десять минут. Если не уйдёте добровольно, я напишу заявление о краже. У меня пропали золотые серьги. Я видела их на вас на прошлой неделе, когда вы примеряли их перед зеркалом.
Свекровь схватилась за сердце — конечно же, картинно и с театральным стоном.
— Убийца! Ты меня в гроб загонишь, извергиня! Я пожалуюсь!
— Скорую вызвать? — участливо поинтересовался Соколов. — Можем вызвать психиатрическую бригаду, если потребуется.
Это подействовало лучше любого холодного душа. Валентина Петровна, бросая на невестку ненавидящие взгляды, молча направилась в коридор и начала лихорадочно швырять свои вещи в сумку. Сергей так и сидел, обхватив голову руками, и не двигался.
— Кать, — прошептал он, поднимая на неё мутные глаза. — Ну куда она на ночь глядя поедет? Поезда до Тулы уже не ходят.
— В хостел, Серёжа, в самый обычный хостел. Есть там один, совсем недорогой, пятьсот рублей койка, — ответила она спокойно. — Ты же сам мне предлагал к маме в Подольск ехать. Вот и твоя мама пусть немного попутешествует. Посмотрит мир.
Через пятнадцать минут квартира наконец опустела. Валентина Петровна уходила, проклиная всё на свете, обещая навести порчу, написать кляузу президенту и вообще превратить жизнь невестки в настоящий ад. Сергей плёлся за ней, волоча тяжёлые сумки, и на пороге попытался что-то сказать — заглянуть Екатерине в глаза, может быть, извиниться или хотя бы спросить, как Миша, — но она просто закрыла перед ним изуродованную, распиленную дверь.
Екатерина осталась в пустой квартире одна. В комнате всё ещё стоял запах перегара и чужих дешёвых духов. Света уже убежала вниз, к машине, за Мишей — соседка, тётя Валя, успела укачать малыша и сидела с ним в машине, ожидая. Слесарь, получив оплату и щедрые чаевые, уехал, временно прикрутив замок, чтобы дверь хоть как-то закрывалась.
Екатерина подошла к окну. Внизу, у подъезда, стояли две фигурки с баулами, и они яростно ругались — было видно, как Валентина Петровна размахивает руками, распекая сына за его нерасторопность, а он виновато сутулится, пряча глаза. Екатерина распахнула окно, впуская в комнату свежий и холодный ночной воздух. Он ворвался порывом, очищая пространство и выдувая этот ненавистный смрад. Она сгребла грязную посуду в один из чёрных мусорных пакетов, вылила в раковину остатки дешёвого шампанского. В душе не было радости — только глухая, тяжелая усталость, и странное, почти звенящее спокойствие.
Через полчаса приехала Света, неся на руках сопящего Мишу.
— Ну ты просто монстр, Катька, — шёпотом сказала подруга, оглядывая учинённый погром. — Я бы так точно не смогла.
— Смогла бы, — устало улыбнулась Екатерина, принимая сына на руки. Он был тёплый, пах молоком и жизнью. — Когда у тебя в руках вот такой «прицеп», ты невольно превращаешься в самый настоящий танк. Ты просто не знала, на что способна, пока не родила.
Она посмотрела на вырезанную дверь.
— Завтра придётся ставить новую. Ещё минимум сто тысяч рублей. И суд будет долгим, и развод грязным. Но сегодня я дома. В своём собственном доме, — она оглядела знакомые стены, которые вдруг показались ей чужими и родными одновременно.
Екатерина подошла к стене, где висел календарь с их совместной фотографией — счастливая пара на море, она и Сергей. Сняла его, скомкала и бросила в мусорное ведро прямо поверх недоеденного холодца и пустых коробок из-под солений.
— Добро пожаловать домой, Миша, — тихо сказала она сыну.
Малыш во сне почмокал губами, словно соглашаясь с ней. За окном начинал падать первый снег, медленно укрывая грязный асфальт девственно-белой пеленой, точно так же, как сейчас начиналась её новая жизнь — без предательства, без балласта, без чужих людей в её доме.