Он сказал это за ужином, между котлетой и компотом.
— Лен. Я ухожу. К Ире.
Я не уронила вилку. Не заплакала. Не закричала. Я просто положила вилку рядом с тарелкой — аккуратно, параллельно ножу, как в ресторане учат, — и посмотрела на него.
— К какой Ире?
Он замер. Не ожидал, что первый мой вопрос будет такой.
— Какая разница, к какой.
— Большая. Я хочу знать.
— Лена. Ну какая разница.
— Дима. Ты прожил со мной десять лет. У нас две дочери. Если ты уходишь к Ире — я имею право знать, к какой.
Он положил ложку. Тоже аккуратно — он всегда повторял за мной мелкие жесты, я давно заметила. Когда я скрещивала руки, он через минуту скрещивал тоже. Когда я наклонялась к чашке, он наклонялся. Зеркальный был всегда. Только зеркало, оказывается, отражало не любовь.
— К Ире с работы.
— С твоей или с моей?
— С моей. Корректор.
Я медленно кивнула.
Дима работает в небольшом издательстве. Делает учебники для младшей школы. Я там тоже когда-то работала — мы там и познакомились. Десять лет назад я ушла в декрет, и больше в издательство не возвращалась. Сейчас я работаю в детской художественной школе администратором — половина ставки, рядом с домом, удобно с детьми.
Ира-корректор.
И тут — впервые за весь вечер — у меня внутри что-то холодное опустилось вниз. Потому что я знала Иру-корректора. Точнее — знала, что её нет.
В издательстве два корректора. Татьяна Михайловна, ей пятьдесят восемь, она работала ещё со мной. И Светлана, ей около тридцати, пришла лет пять назад. Никакой Иры там не было. Никогда. Я знала это точно — на прошлой неделе я разговаривала с Татьяной Михайловной, она позвонила поздравить меня с днём рождения, и мы болтали минут сорок. Про всех. Про Светку, про нового верстальщика Гошу, про бухгалтершу Веру Сергеевну. Никакой Иры.
Но я не сказала этого.
Я сказала другое.
— Понятно. Давно?
— Полгода.
— Где познакомились?
— На работе же.
— А подробнее?
Он раздражённо вздохнул.
— Лен. Какие тебе подробности. Я сказал главное.
— Дим. Я тебе не подружка, чтобы стесняться. Я — жена. Десять лет жена. У меня есть право на подробности.
Он молчал.
— Хорошо, — сказала я. — Давай по-другому. Сколько ей лет?
— Двадцать восемь.
— Откуда?
— Из Твери.
— На работу как попала?
— По объявлению.
— Где живёт?
— Снимает квартиру на Профсоюзной.
— С кем-нибудь снимает или одна?
— Одна.
— Дим. У тебя на всё готовый ответ. Ты репетировал?
Он посмотрел на меня. Впервые за вечер — прямо.
— Лена. Не доводи.
— Я не довожу. Я уточняю.
Тишина.
В соседней комнате включился ноутбук — Соня, старшая, восьмой класс, села делать уроки. Тише, чтобы не мешать сестре — Варька, второй класс, уже спала.
Я понизила голос.
— Дим. Ты со мной сейчас разговариваешь — а Соня в комнате. Соня всё слышит. У неё стены тонкие, ты знаешь.
— Я знаю.
— Тогда давай так. Допивай чай. Иди в комнату. Завтра поговорим. Спокойно. Без детей.
Он кивнул. Молча допил чай. Встал. Унёс кружку в раковину — аккуратно, как всегда. Помыл за собой — он всегда мыл за собой, я это в нём ценила.
И ушёл в спальню.
Я осталась на кухне.
И вот тут, наконец, я поняла, что у меня дрожат руки.
Я не спала всю ночь.
Не от слёз. От мыслей.
Десять лет брака. Две дочери. Дима — спокойный, домашний, без вредных привычек, не пьёт, не курит, зарплату приносит целиком, на карту — карта у меня, я распоряжаюсь. Не изменял. То есть — я была уверена, что не изменял.
И вдруг — Ира. Корректор. Которой нет.
Я лежала и перебирала в голове последние полгода.
Что изменилось?
Он действительно стал чаще задерживаться. Раньше приходил в восемь, теперь — в десять, в одиннадцать. Объяснял — «гранки горят, верстают новый учебник по математике». Я не уточняла. Я ему верила.
Он купил себе новую куртку. Дорогую — в «Спортмастере», за восемнадцать тысяч. Я удивилась, но он сказал — «старая порвалась». Я кивнула.
Он стал реже трогать телефон при мне. Раньше клал на стол экраном вверх, не прятал. Теперь — экраном вниз. Всегда. Без исключений.
И — главное. То, чего я не замечала, пока не начала складывать.
Он перестал жаловаться.
Дима — он по жизни жалующийся. Не нудно, а так, по-мужски: «начальник дурак», «гранки переделывают второй раз», «верстальщик опять напортачил». Это его манера разрядки. Я к ней привыкла за десять лет.
А последние полгода — он не жаловался.
Совсем.
Будто его жизнь стала — приятной.
Я лежала и думала. И где-то к четырём утра у меня сложилась простая мысль: Ира — это легенда. Прикрытие. Не реальная женщина, а — крыша.
Крыша для чего?
И вот тут я начала бояться.
Утром я приготовила завтрак. Бутерброды, кофе, овсянка для Варьки. Дима встал в семь, как обычно. Сел напротив. Молча ел.
Соня в наушниках уплетала свой тост, Варька в пижаме рисовала в альбоме лошадь — последний месяц она рисует только лошадей.
Дима собрался, взял рюкзак, поцеловал Варьку в макушку, кивнул Соне, посмотрел на меня. Я кивнула. Он ушёл.
Я довела девочек до школы — старшая сама, младшую отвела, — и вернулась.
Села в прихожей на пуфик. Долго сидела.
Потом встала, пошла в его комнату — он спал последние две ночи в кабинете на диване, я делала вид, что не замечаю, — и начала смотреть.
Я не из тех, кто роется в вещах мужа. За десять лет — ни разу. Принципиально.
В этот раз — порылась.
В ящике стола: канцелярка, скрепки, флешка, паспорт. Ничего.
В шкафу: рубашки, брюки, свитера. Ничего.
В кармане его старой куртки, которую он повесил в шкаф: чек из «Пятёрочки», старый билет в кино — мы вместе ходили в феврале на какую-то комедию, я помнила, — и сложенный вчетверо листок.
Я развернула.
Это был распечатанный скрин с какого-то сайта недвижимости. Однокомнатная квартира в Подольске. Сорок два метра. Цена — семь миллионов восемьсот тысяч.
Внизу — рукой, его почерком — было написано: «Задаток внесён 15.10».
Пятнадцатое октября. Месяц назад.
У нас на семейном счёте — я знаю точно, потому что я веду — лежит триста семьдесят тысяч. На остальное мы копим. Семь миллионов восемьсот тысяч — это сумма, которую мы за десять лет ни разу не имели.
Где он взял деньги на задаток?
Я свернула листок. Положила обратно в карман — точно так, как он лежал. Закрыла шкаф.
Села на край его дивана и сидела минут десять. Без мыслей. Просто сидела.
Потом встала и поехала к нему на работу.
В издательстве пахло, как всегда, — типографской краской, пылью и старым ксероксом. На вахте сидела Лидия Петровна, она меня узнала, помахала:
— Леночка! Какими судьбами!
— Лидия Петровна, я к Тане. На минутку.
— Иди, она у себя.
Татьяна Михайловна сидела за своим столом — в тех же очках, в той же кофте, что и десять лет назад. Удивилась мне:
— Лен, что-то случилось?
— Тань. Можно я закрою дверь?
Закрыла. Села напротив.
— Тань. У вас работает Ира? Корректор?
Татьяна Михайловна моргнула.
— Какая Ира?
— Двадцать восемь лет. Из Твери. Корректор.
— Лен. У нас два корректора. Я и Светка. Никаких Ир. Никогда не было.
— Точно?
— Лена. Я тут двадцать три года. Я знаю.
Я кивнула.
— А Дима… он сейчас на работе?
Татьяна Михайловна посмотрела на меня внимательно. Очень внимательно.
— Лен. Дима у нас не работает с июля.
Я молчала.
— Он уволился, — сказала Татьяна Михайловна тихо. — В июле. Сказал — нашёл что-то получше. Мы все удивились — ты ему ничего не сказала, что ли? Я думала, ты в курсе, поэтому не звонила.
Я сидела.
Дима ходил на работу каждый день. С июля. То есть — пять месяцев — он уходил утром с рюкзаком и возвращался вечером. Иногда поздно вечером.
И не работал в издательстве.
— Тань, — сказала я медленно. — А куда он ушёл, не знаешь?
— Лен. Он сказал — в какую-то торговую компанию. Менеджером по продажам. Я не уточняла. Знаешь, у нас тут не принято расспрашивать.
Я кивнула. Встала.
— Спасибо, Тань.
— Лен. Что-то случилось?
Я посмотрела на неё.
— Тань. Я пока не знаю. Я тебе позвоню.
Я вышла. В коридоре, на лестнице, на улице — шла как автомат. Села в свою машину — десятилетний «Ниссан Альмера», который мы купили на материнский капитал, когда Варьке был год.
И долго не заводила.
Дома я открыла его рабочий ноутбук. Пароль я знала — он не менял его лет пять, день рождения Сони. Я в него не лезла никогда. Сейчас полезла.
В браузере — закладки. Среди них одна без названия. Я кликнула.
Сайт. Личный кабинет. Криптобиржа.
Я в этом не разбираюсь — но даже мне хватило понимания, чтобы прочитать сумму на экране.
Минус четыре миллиона двести тысяч.
Долг.
Я открыла соседнюю вкладку — там был открыт чат. С кем-то под ником «Игорь_М».
Сообщения за последние месяцы.
«Игорь, дай ещё месяц» «Игорь, я найду, не дави» «Игорь, я закрою — у меня квартира на жене, я её отожму» «Игорь, она не подаст в суд, у нас дети» «Игорь, дай до Нового года»
И последнее, вчерашнее:
«Игорь. Я сегодня сказал ей, что ухожу. Через месяц подадим на развод. Раздел имущества. Квартира пополам. Я свою долю продам и отдам тебе. Гарантирую».
Я сидела перед экраном и читала. Перечитывала.
Никакой Иры не было.
Был — долг. Был — Игорь, видимо, кредитор. Был — план: уйти от меня, инициировать развод, разделить квартиру, продать свою половину, отдать долг.
«Ира» — это была сказка для меня. Чтобы я не задавала вопросов. Чтобы я обиделась, оскорбилась — и ушла в развод сама, на эмоциях, не разбираясь.
Чтобы я не успела узнать, что квартира — наша трёхкомнатная в спальном районе Подмосковья, четырнадцатый этаж, тридцать восьмой дом, восемьдесят семь метров, ипотека закрыта три года назад, — что эта квартира уйдёт у меня из-под ног, потому что её ровно половина — его.
Я закрыла ноутбук. Очень аккуратно.
Села на диван.
И впервые за сутки — заплакала.
Не от обиды. Не от того, что не любил. От страха. От того, что у меня двое детей, и завтра — буквально завтра — этот человек начнёт юридический процесс, в результате которого мои дочери могут остаться без половины квартиры.
Минут пятнадцать я плакала. Потом — высморкалась. Умылась. Заварила крепкого чая.
И начала думать.
Я думала так.
Развод — он подаст. Это вопрос дней. Может, недель.
Раздел имущества — будет. Квартира приобретена в браке, оформлена на нас обоих по половине. Юридически — он имеет право на свою долю.
Но!
Есть нюанс. Квартиру мы покупали в две тысячи четырнадцатом. Первоначальный взнос — два миллиона восемьсот тысяч — был от продажи маминой квартиры в Тамбове. Мама умерла за полгода до этого, оставила мне квартиру в наследство. Я её продала и внесла как взнос на нашу.
То есть — два миллиона восемьсот тысяч из стоимости квартиры — это мои наследственные деньги. По закону — они в раздел не входят. Это моя личная доля.
Квартиру мы покупали за шесть миллионов двести тысяч. Из них два восемьсот — мои наследственные. Остальные три миллиона четыреста — ипотека, которую мы выплачивали вместе из общего семейного бюджета десять лет.
То есть — моя личная доля в квартире — два восемьсот плюс половина от трёх четырёхсот, то есть два восемьсот плюс миллион семьсот — четыре миллиона пятьсот.
А Димина — миллион семьсот.
Не половина. Не три миллиона. А миллион семьсот.
И это надо доказать в суде. Документами. У меня они есть. Договор купли-продажи маминой квартиры. Выписка с банковского счёта о поступлении денег. Платёжка от меня в счёт нашей квартиры. Свидетельство о наследстве.
У меня всё есть. В папке. В шкафу. Я — единственная, кто знает, где она лежит.
Я выдохнула.
Потом подумала ещё.
Дима в долгу на четыре миллиона двести. Его реальная доля в квартире — миллион семьсот. Даже если он её продаст — он не закроет долг. Он останется должен два с половиной миллиона.
Значит — Игорь_М. с него не слезет.
Значит — Дима будет искать ещё деньги. Значит — он попытается отжать у меня больше его законной доли. Значит — он будет давить. Эмоционально. Через детей. Через скандалы. Через «давай по-доброму, ради девочек, продадим квартиру и разъедемся».
Я представила это всё — и поняла, что мне нужен план.
И мне нужен — юрист. Не для развода. Развод — это формальность. А для — раздела. Для документального оформления моей наследственной доли. Чтобы суд не мог её оспорить.
Хорошо, что мама.
Хорошо, что мамина квартира в Тамбове. Хорошо, что у меня всё лежит в папке.
Я подумала о маме — она умерла десять лет назад, я её почти не вспоминаю в обычной жизни, — и впервые за десять лет сказала вслух:
— Спасибо, мам.
Вечером Дима пришёл — поздно, в пол-одиннадцатого. Я была на кухне. Пила чай.
Он сел напротив. Посмотрел на меня.
— Лена. Я понимаю, тебе тяжело.
Я кивнула.
— Я хочу, чтобы мы расстались по-человечески. Без скандалов. Ради девочек.
— Я тоже, Дим.
Он удивился. Ожидал слёз. Криков. Угроз. А я — спокойно пила чай.
— Лен. Я думаю — нам надо подать на развод. И разделить квартиру. Я могу взять свою половину деньгами — продадим её, разъедемся, тебе с девочками купим что-то поменьше.
— Дим. Я не против. Только давай — через суд.
Он напрягся.
— Зачем через суд? Можно по соглашению.
— Через суд, Дим. Я хочу, чтобы всё было официально. Без претензий друг к другу потом.
— Лен. Это дольше. И дороже.
— Зато спокойнее. Дим. Через суд — и точка. У меня нет сил на «по соглашению». Я хочу — пусть всё решит судья.
Он смотрел на меня. И я видела, как у него меняется лицо. Он не ожидал такого ответа. Он рассчитывал — что я сломаюсь, согласюсь на быстрый развод, на быструю продажу квартиры, на быстрый раздел пополам.
А я предлагала ему — суд. Где надо будет нанимать юриста. Платить пошлину. Ждать месяцы. Где всё будет вскрыто и разложено.
И где у меня — все козыри.
— Лен. Ты уверена?
— Уверена, Дим.
Он встал. Пошёл к двери.
И — обернулся.
— Лен. А почему ты так спокойна?
И вот тут я не выдержала.
— Дим. А почему я должна нервничать? Ты уходишь к Ире. Ира тебя ждёт. Это твой выбор. Я тебя не держу. Желаю счастья. У меня двое детей и работа — мне не до истерик.
Он постоял ещё секунду.
— Лен. А ты… ты не хочешь спросить — какая Ира?
— Я уже спрашивала. Корректор. Двадцать восемь лет. Из Твери. Чего ещё?
— Тебе всё равно?
— Дим. Какая разница, какая Ира, если ты к ней уходишь? Это уже твоё дело. Иди.
Он постоял. И ушёл в комнату.
А я сидела на кухне и понимала: он не знает, что я знаю.
И это — моё преимущество.
Самое большое преимущество в любой войне — это когда противник думает, что ты слепая.
На следующее утро я записалась к юристу. Не к подружке какой-то, а к специалисту по семейному праву — нашла в интернете, по отзывам. Приём в среду. Стоимость консультации — пять тысяч. Заплачу.
В среду я возьму папку. Покажу. Спрошу — как мне защитить наследственную долю. Как сделать так, чтобы Дима получил ровно миллион семьсот, а не три миллиона сто. И ни рублём больше.
И отдельно — я скачала на ноутбук переписку с Игорем_М. Сфотографировала экран. Сохранила скрин криптобиржи с долгом четыре двести.
Это — на случай, если Дима начнёт играть грязно. Например, заявит в суде, что я была с ним «по расчёту», что не работала, что сидела на его шее. Тогда я открою папку с другой стороны и скажу — «Ваша честь, мой муж скрыл от меня крупный долг и пытался решить его за счёт совместного имущества и моей наследственной доли».
Не уверена, что это юридически поможет. Но морально — точно. Судьи тоже люди.
Соня вечером подошла ко мне на кухне. Восьмой класс, тощая, в брекетах, в моей старой футболке.
— Мам. Папа уходит?
Я подняла глаза.
Она знала. Она всё слышала через стенку, как я и предполагала.
— Сонь. Да.
— К кому?
— К Ире.
Соня помолчала.
— Мам. Я в курсе, что никакой Иры нет.
Я замерла.
— С чего ты взяла?
— Мам. Я не дура. Я слышала, как он разговаривал по телефону. Месяц назад. С каким-то Игорем. Про деньги. Я не всё поняла, но он сказал: «Я разведусь и закрою. Не дави». Я тогда подумала — какой-то развод, какие-то деньги. Не сложила. А вчера, когда он за ужином сказал — у меня всё сложилось.
Я смотрела на свою старшую дочь.
И понимала — я её совсем не знаю.
Я думала — она ребёнок. Восьмой класс, мультики на ноутбуке, Тик-Ток, переписки с одноклассницами. А она — слышит. Складывает. Молчит.
Как я.
— Соня. Ты Варьке ничего не говори.
— Мам. Я что, дура?
— Не дура. Я знаю.
Она села рядом со мной на табуретку. Подтянула колени к груди. В этой позе она была — как в три года. Только большая.
— Мам. А ты знаешь?
— Знаю, Сонь.
— И что будешь делать?
Я подумала. Не стала врать.
— Защищать квартиру. У меня есть документы. Бабушкина квартира в Тамбове, помнишь? Я её продала, когда мы эту покупали. Так вот — часть нашей квартиры по закону моя. Бабушкина. Папина доля гораздо меньше, чем он думает. Я в среду иду к юристу.
Соня кивнула. По-взрослому.
— Мам. А ты его… ну… ты его любишь ещё?
Я долго молчала.
— Сонь. Я не знаю. Я три дня назад думала — да. А сейчас — я не знаю, кого я любила. Этого человека или того, которым он мне казался.
Соня кивнула.
— Я тоже его не знаю, мам. Я думала, он простой. А он — врал.
И вот тут она заплакала. Тихо, без всхлипов — слёзы просто потекли. Я её обняла. Она положила голову мне на плечо. Сидели так минут пять.
Потом она встала.
— Мам. Я тебе помогу. С Варькой. С документами. Со всем. Ты только не сдавайся.
— Не сдамся, Сонь.
— Обещай.
— Обещаю.
Она ушла. А я осталась.
И впервые за эти сутки — почувствовала, что у меня внутри уже не страх. У меня внутри — твёрдый, холодный, как лёд в чашке, расчёт.
Среда. Юрист. Молодая, лет тридцать пять, в очках, без обручального кольца. Зовут Анна Сергеевна.
Я разложила перед ней всё. Папку с документами на мамину квартиру. Договор купли-продажи. Выписку. Свидетельство о наследстве. Платёжку. Документы на нашу квартиру. Свидетельство о браке. Свидетельства о рождении девочек.
И отдельно — распечатки с криптобиржи. Скрины переписки с Игорем_М.
Анна Сергеевна изучала бумаги минут двадцать. Молча. Только иногда хмыкала.
Потом подняла глаза.
— Елена. У вас сильная позиция. Очень сильная.
— Насколько сильная?
— Ваша наследственная доля — два восемьсот — полностью выводится из раздела. Это раз. Совместная часть — три четыреста — делится пополам, по миллиону семьсот. Это два. То есть его реальная доля в квартире — миллион семьсот. Не три сто. Это вы правильно посчитали.
— А если он попытается оспорить?
— Не оспорит. Документы железные.
— Хорошо.
— Но я бы вам ещё кое-что посоветовала.
— Что?
— Подайте на развод первой. До него.
— Зачем?
— Потому что инициатор задаёт тон. Если первой подаёте вы — вы выглядите истцом, он ответчиком. Вы — пострадавшая сторона. Это психологически работает на вас в суде. Плюс — это сокращает сроки. Плюс — это для него неожиданно.
Я кивнула.
— И ещё. Эти скрины с криптобиржи. С перепиской. Я бы их пока не показывала. Держите как козырь. Если он начнёт играть грязно — выкладывайте. Если будет себя вести прилично — забудьте.
— Хорошо.
— Алименты будете требовать?
— На младшую — да. Старшей пятнадцать, я её сама дотяну.
— На младшую — двадцать пять процентов от его дохода. Учтите — он официально нигде не работает с июля. Значит, по средней зарплате по региону. Это около десяти-двенадцати тысяч в месяц. Не богатство.
— Я не за богатством. Я за принципом.
Анна Сергеевна кивнула.
— Я вас поняла. Готовлю документы. К пятнице будет иск. Подпишете — отнесу в суд.
Я заплатила за консультацию. Поблагодарила. Вышла.
На улице был мелкий ноябрьский дождь. Я не стала открывать зонт. Шла под дождём до машины. И впервые за неделю — улыбнулась.
Не от радости. От того, что у меня — есть план.
В пятницу я подписала иск.
В понедельник Анна Сергеевна отнесла его в суд.
Во вторник Дима получил повестку. По почте — судебную, заказным. Он пришёл вечером, бросил конверт на стол.
— Лена. Что это?
— Это иск о расторжении брака. И о разделе имущества.
— Ты подала первой?
— Да.
— Зачем?
— Дим. Ты сказал, что уходишь. Я тебя отпускаю. Юридически.
Он смотрел на меня. И я видела — он наконец-то меня видит. Не жену, которой можно сказать «я ухожу» за ужином. А — противника. С которым придётся воевать.
— Лена. Я думал, мы договоримся.
— Мы и договоримся. В суде.
— Лена. Я не хочу через суд.
— А я хочу.
Он сел. Уронил голову в руки. И вдруг — заговорил. Тихо. По-настоящему.
— Лена. У меня долг. Большой. Я в крипту полез. Потерял почти всё. Сейчас должен четыре двести. Если я не отдам — мне будет плохо. Очень плохо. Не «изобьют» — хуже. Я в это вляпался по уши.
Я молчала.
— Я думал — мы разведёмся, продадим квартиру, я свою половину отдам — Игорь меня отпустит.
— Дим. Твоя половина в квартире — не половина. Миллион семьсот.
Он поднял голову.
— Что?
— Миллион семьсот. Я квартиру покупала на мамины деньги — два восемьсот. Это моя личная доля, наследственная. Остаток — три четыреста — делится. Тебе — миллион семьсот.
— Лена. Это смешные деньги. Это не закроет долг.
— Дим. Это твои проблемы. Ты их сделал — ты их решай.
— Лена. Меня убьют.
И вот тут я почувствовала, что у меня — нет к нему ни жалости, ни злости. Только усталость.
— Дим. Ты ушёл с работы в июле. Полгода врал мне. Каждое утро уходил из дома с рюкзаком. Куда ты ходил, Дим?
Он молчал.
— Сидел в кафе. В торговых центрах. В библиотеках. Где угодно. Только не на работе. Ты пять месяцев изображал мужа, который работает. Ты пять месяцев тратил наши общие деньги — мои деньги, Дим, потому что я работаю, я зарплату приношу, — а ты у нас на содержании. Пять месяцев. И при этом ты придумал какую-то Иру, чтобы я тебя отпустила красиво. Дим. Ты не муж. Ты — нахлебник, который ещё и врёт.
Он смотрел на меня.
— Лена. Ты знала, что я уволился?
— Сегодня узнала. Не уволился. Уволили? Или сам?
— Сам. Я… я не справлялся. Меня начали ругать. Я не выдержал. Ушёл. А потом — крипта. Думал, отыграюсь.
— Дим. Иди в комнату. Я не хочу с тобой больше разговаривать. На суде поговорим.
Он встал. Постоял. И сказал:
— Лена. Я Иру… выдумал. Но я бы тебя всё равно бросил. Не сейчас — потом. Я давно тебя не люблю.
И вот тут — впервые — мне стало больно.
Не от того, что он не любит. А от того, что он попытался уколоть. Сейчас. Когда он — проиграл. Когда ему нечего больше сказать.
Я посмотрела на него.
— Дим. Хорошо. Не любишь. Я тебе верю. Только мне теперь — всё равно.
И ушла в комнату к Варьке. Села рядом с её кроватью. Варька спала, прижав к груди плюшевую лошадь. Я гладила её по волосам и думала: «Я тебя защищу. Я вас обеих защищу. Я знаю как».
Суд был в феврале.
Анна Сергеевна меня представляла. Дима пришёл с адвокатом — каким-то усталым мужиком в дешёвом костюме. Видимо, бесплатным, по госконтракту.
Слушание шло сорок минут.
Анна Сергеевна разложила документы — спокойно, по полочкам. Наследственная квартира мамы. Сумма взноса. Расчёт долей. Алименты.
Адвокат Димы — попытался оспорить. Сказал, что я «не доказала, что именно эти деньги пошли на взнос». Анна Сергеевна предъявила платёжку — в тот же день, что и поступление от продажи. Сумма копейка в копейку. Назначение платежа — «в счёт оплаты квартиры по ДКП». Адвокат замолчал.
Дима пытался говорить про «общее семейное участие». Судья — женщина лет пятидесяти, в очках — посмотрела на него поверх очков и сказала: «Гражданин ответчик, у вас есть подтверждение вашего трудового дохода за указанный период?»
Дима замялся.
— Я… официально не трудоустроен последние полгода.
— Понятно. Сядьте.
Решение огласили через две недели.
Развод — удовлетворить. Раздел имущества — в моей редакции. Моя доля — четыре пятьсот, его — миллион семьсот. Алименты на младшую дочь — двадцать пять процентов, но по средней зарплате по региону. Старшая остаётся со мной по её собственному выбору — судья её спросила лично.
Дима подписал бумаги. Уехал.
Через неделю позвонил Анне Сергеевне. Сказал, что готов получить свои миллион семьсот в денежной форме — пусть выкупаю его долю. Я выкупила. Взяла ипотеку под залог квартиры — небольшую, на пять лет, под двенадцать процентов. Тяжело, но потяну.
Дима получил деньги. Где они — я не знаю. Подозреваю, что Игорю_М. Подозреваю, что Игорю_М. не хватило.
Через два месяца Дима пропал. Не звонил девочкам. Не платил алименты. Я не подавала на розыск — не было сил.
Варька первое время спрашивала про папу. Я говорила — «папа далеко, он на работе». Потом перестала спрашивать. Дети привыкают.
Соня — не спрашивала ни разу.
Прошёл год.
Мы живём втроём в нашей квартире. Я работаю, я плачу ипотеку, я хожу с Варькой в художественную школу — она ходит на рисование, рисует всё ещё лошадей. Соня закончила девятый класс на четвёрки, поступила в колледж на дизайнера.
Иногда — поздно вечером, когда девочки спят, — я сижу на кухне, пью чай, и думаю про тот вечер. Когда он сказал — «я ухожу к Ире».
Я думаю — а если бы я заплакала. Если бы я закричала. Если бы я выгнала его сразу, в тот же вечер, не разбираясь. Что бы было?
Он подал бы на развод сам. Получил бы половину квартиры — три сто. Дочери остались бы без половины наследства от моей мамы.
А я бы — даже не знала, за что меня бросили.
Я бы всю жизнь думала, что есть какая-то Ира, которую он полюбил больше меня. Что я — недостаточная. Что я — что-то сделала не так.
А оказалось — нет никакой Иры. Был — слабый человек, который влез в крипту, потерял деньги, потерял работу, испугался, и вместо того, чтобы прийти и сказать — «Лена, у меня беда, помоги», — он решил спрятаться за выдуманной женщиной. Лишь бы не признаваться.
Мужики иногда такие — им проще сказать «я тебя разлюбил», чем «я облажался».
В ноябре, через год после того ужина, Соня принесла мне распечатку.
— Мам. Смотри.
Это был некролог. С какого-то сайта.
«Скоропостижно скончался Дмитрий Андреевич Карпов, 43 года. Прощание состоится…»
Я читала и не чувствовала ничего.
— Соня. Где ты это нашла?
— Тётя Таня позвонила. Из издательства. Сказала, что в общем чате прошло. Не знаю подробностей, мам.
Я кивнула.
Позвонила Татьяне Михайловне.
— Лен. Извини, что так. Дима умер. Говорят — сердце. Нашли в съёмной квартире, в Подольске. Один.
— Сердце?
— Так говорят. Лен, я не знаю подробностей. Похороны послезавтра.
Я положила трубку.
Села на кухне.
Сердце. Может быть, и сердце. А может быть — Игорь_М. Я не знаю. Я никогда не узнаю.
Я думала — ехать на похороны или нет.
В итоге — поехала. Одна. Без девочек.
Стояла у могилы. Народу было мало — человек десять. Какая-то женщина в чёрном — то ли сестра, то ли кузина. Двое мужиков с работы — той, второй, о которой я ничего не знала. И ещё какой-то крепкий мужчина лет сорока пяти, в дорогом пальто, с цепким взглядом. Он стоял отдельно. Не разговаривал ни с кем.
Я подумала — может, это Игорь.
Не подошла. Не спросила. Постояла и уехала.
В электричке обратно я смотрела в окно. На голые поля. На вороны. На серое низкое небо.
И поняла одну вещь.
Он умер. Девочки остались без отца. Это плохо.
Но если бы я тогда — на том ужине — заплакала и согласилась на быстрый развод по соглашению — мои дочери сейчас остались бы без отца и без половины квартиры.
А так — они остались только без отца.
Это — то, что я смогла. Это — то, что я успела.
Этого мало. Но это — всё, что было в моих силах.
Дома Варька рисовала очередную лошадь. Соня делала уроки.
— Мам, ты где была? — спросила Варька.
— На работе задержалась, Варюш.
— А, — кивнула Варька и вернулась к лошади.
Соня посмотрела на меня от своего стола. Понимающе. Молча. И снова уткнулась в учебник.
Я пошла на кухню. Включила чайник. Достала кружку — мою любимую, с надписью «Подмосковье», которую мне дочери подарили на восьмое марта три года назад.
Налила чай. Села.
В окно было видно — снег. Первый в этом году.
Я смотрела на снег и думала: «Жизнь. Идёт».
И этого — пока — достаточно.