В Зоне нет святых. Здесь каждый выживает как может: кто-то жмётся к костру, кто-то берет чужие консервы в схроне, а кто-то, как я, просто не может умереть. Меня прозвали «Везунчиком». Смеются, завидуют, просят взять в рейд. Думают, у меня за пазухой сидит ангел-хранитель, а я для него — любимая игрушка.
Х...а лысого.
Моя удача — это не дар, это «откат». Это ледяной сквозняк по позвоночнику и глухой, тяжёлый удар в груди, от которого темнеет в глазах. Каждый раз, когда пуля свистит у виска, когда «Карусель» решает поиграть со мной в догонялки, а потом отпускает — это значит, что где-то рядом, в радиусе броска камня, кто-то другой перестал дышать. Я не знаю, кто именно. Я просто чувствую, как их жизни обрываются, чтобы моя продолжалась. Я — чёрная дыра. Я засасываю чужую смерть.
Вчера был тяжёлый день. Мы с Пружиной полезли к «Рыжему лесу» за хабаром. Там, у самой границы с аномалиями, есть старая опора ЛЭП. Пружина — мужик опытный, но жадный до безумия. Увидел он там, в траве, что-то блестящее. «Везунчик, глянь! Артефакт!», — шепчет.
Я только шагнул к нему, как воздух загустел. Запах озона ударил в нос. «Карусель». Она уже начала раскручиваться, втягивая в себя мелкий мусор и пыль. Пружина застыл соляным столбом.
— Назад! — рявкнул я, но было поздно.
Аномалия взвыла. Трава вокруг нас легла по кругу. Пружина заорал, его потащило к центру. Я видел его глаза — огромные от ужаса. Он цеплялся за землю, но пальцы срывались. Я стоял на самой границе. Я чувствовал этот чёртов ледяной холод, ползущий от земли по ногам. Удар в груди был такой силы, что я упал на колени.
И вдруг всё стихло. Ветер перестал выть. Пыль осела. Пружина лежал метрах в трёх от меня, неестественно вывернув шею. Глаза открыты, но уже пустые. А я... я был цел. Ни царапины. Только во рту привкус крови и меди.
Я забрал хабар с его тела. Не потому что я тварь, а потому что таков закон Зоны: хабар с мертвеца — законная добыча того, кто остался жив. Но легче мне от этого не стало.
Я двинул на «Янов». Ноги сами несли меня туда, где пахнет жареным мясом и перегаром. Мне нужно было залить эту глухую пустоту в груди спиртом. На станции было людно, как всегда перед выбросом. Сталкеры таскали ящики с патронами, торговцы орали цены.
И тут я увидел её.
Она сидела у стены склада, прямо на бетонном полу. Простая серая куртка, лицо бледное до синевы. А на коленях у неё лежал мальчишка лет семи-восьми. Глаза закрыты, лицо спокойное, будто спит. Но я знал — он не спит. Он мёртв.
Я почувствовал это ещё до того, как увидел их. Тот самый глухой удар и холод. Он умер именно тогда, когда я выкарабкался из «Карусели». Именно его жизнь стала ценой моей удачи.
Она подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах не было слёз — там была выжженная пустыня.
— Эй, сталкер... — её голос был хриплым, тихим.
Я замер на месте. Ноги приросли к полу. Она смотрела прямо на меня, но вряд ли видела. Она видела лишь пустоту там, где раньше был её сын.
— Помоги... — прошептала она и снова уронила голову на грудь мёртвого ребёнка.
Мир вокруг исчез. Остались только мы трое: я, она и труп мальчика между нами. Я сделал шаг к ней. Потом ещё один. В голове билась одна мысль: «Скажи ей». Скажи ей правду. Скажи, что её сын умер из-за тебя. Скажи, что ты — ходячая смерть для всех, кто оказывается рядом в момент опасности.
Я опустился перед ней на колени. В нос ударил запах немытого тела и детской смерти. Я открыл рот.
— Слышь... мать... — мой голос сорвался на хрип.
Она подняла на меня мутный взгляд.
— Ты... ты чего? Помочь просишь? Так я... я помочь не могу ничем...
Ложь давалась мне легко и привычно, как старый плащ. Я сам поверил в свои слова за секунду до того, как они слетели с губ.
— Я... я видел выброс только что... Сильный будет... Тебе с пацаном надо в укрытие... Давай помогу донести?
Она кивнула и разжала руки, отпуская тело сына. Я взял его на руки — он был лёгкий, почти невесомый. Тёплый ещё совсем недавно... Мы пошли к медпункту станции.
Каждый шаг давался мне с трудом. Тяжесть мёртвого ребёнка в моих руках была ничто по сравнению с тяжестью знания в моей голове. Я нёс его тело и молчал.
Мы дошли до дверей лазарета Доктора Айболита. Я передал ей тело сына обратно, словно горячую картофелину из рук в руки.
— Держись... — выдавил я из себя самое бесполезное слово в Зоне и развернулся, чтобы уйти.
— Спасибо тебе... сталкер... Как тебя звать-то? — донеслось мне в спину её безжизненное бормотание.
Я остановился в дверях, но не обернулся.
— Везунчик меня кличут... — бросил я через плечо и вышел на улицу под мелкий радиоактивный дождь.
Я шёл сквозь толпу сталкеров к барной стойке, чтобы залить эту правду спиртом до полного беспамятства. Моя удача снова была со мной: ни одной аномалии по пути, ни одной пули от мародёров. Я снова выжил там, где другие могли бы погибнуть.
И где-то рядом снова умер кто-то неизвестный ради этого.
Я знаю правду: моя жизнь здесь куплена чужими смертями по самому невыгодному курсу один к бесконечности. И сегодня я купил себе право жить ещё один день ценой жизни маленького мальчика и вечного горя его матери.
Я промолчал и продолжил выживать. Потому что такова цена моей удачи — быть единственным выжившим среди мертвецов и нести этот груз в одиночку до самого конца моего пути в этой проклятой Зоне.