— Я тебе привезу своих детей, что бы ты за ними последила, а я со своим мужем поеду на отпуск. — Заявила золовка.
Я стояла посреди кухни с чашкой остывшего чая и смотрела на телефон. На экране горело имя Оксаны, а в ушах всё ещё звенел этот её бодрый, уверенный голос, не терпящий возражений. Она даже не поздоровалась как следует. Просто выпалила это, словно я была не родственницей, а подчиненной, которую можно загрузить любой работой. Я перевела дыхание и поставила чашку на стол, потому что руки начали мелко дрожать. Оксана уже говорила что-то дальше, но я не слушала. Я пыталась переварить сказанное. Мои дети. Оставить у меня. А сама она с мужем поедет в отпуск. И звучало это так, будто я уже согласилась. Будто у меня нет никакой своей жизни, своих планов, своего отпуска, который мы с Антоном откладывали уже полгода.
Оксана замолчала. Я услышала, как на том конце провода кто-то засмеялся — её муж Сергей. У них всегда были громкие голоса, привычка говорить на полную мощность, заполняя собой любое пространство. У меня же в квартире всегда было тихо, я любила эту тишину, особенно после работы. Я медсестра в частной клинике, смена по двенадцать часов, и дом для меня был местом отдыха, где никто не кричит и не требует внимания. А теперь Оксана требовала.
— Алло, Ира, ты меня слышишь? — её голос стал нетерпеливым. — Ты чего молчишь? Я говорю, привезу завтра утром. Паша и Лизка уже собраны, мы купили им билеты на поезд, я всё продумала. Вы же с Антоном никуда не едете, у вас денег нет, так что сидите дома. Вот и займётесь делом.
Она сказала это так легко. «У вас денег нет». Будто ударила меня в лицо. Мы с Антоном копили на поездку в Сочи, но у него на работе сократили премию, пришлось отдать деньги на его кредит за машину. Я никому не жаловалась, мы решили пока подождать. Но Оксана знала, она всё знала. Антон, видимо, рассказал сестре, когда они говорили по телефону, а она уже сделала выводы. У нас нет денег — значит, мы не имеем права отказываться.
— Оксана, подожди, — я наконец выдавила из себя слова. — Ты хоть спросить меня собиралась?
— А что тут спрашивать? — удивилась она искренне. — Ты же женщина, сидишь дома, детей у тебя своих нет. Чем ты вообще занимаешься после работы? Сидишь в телефоне. А тут дети, живые, интересные. Погуляешь с ними, водичку попьёте. Неделю всего.
— Всего неделю, — повторила я механически. — А ты где будешь?
— В Турции, Ира, в Турции, — засмеялась Оксана. — Мы давно мечтали, Серёжа зарплату получил хорошую. Билеты уже взяты, гостиница оплачена. Понимаешь, не пропадать же деньгам. А с детьми нам неудобно, они же там всё время хотят есть, на море капризничают. Так что выручай.
Она говорила о своих детях так, будто это были чемоданы. Ненужный груз в дороге. Паша — мальчик лет восьми, который уже в прошлый раз на день рождения разбил мою вазу и даже не извинился. Лизка — пятилетняя девочка, которая орет на всю квартиру, если что-то не по её желанию. Я видела их всего несколько раз в год на семейных ужинах, и каждый раз у меня болела голова. Оксана приводила их к свекрови, и там начинался ад. Беготня, крики, ломаные игрушки. А теперь Оксана хотела впихнуть этот ад в мою квартиру, в мою тишину, на целую неделю.
— Оксана, я не могу, — сказала я твёрдо. — У меня свои планы. Мы с Антоном хотели съездить за город, я взяла отпуск на эти дни. Неделя у меня свободная, и я планировала её провести не с твоими детьми.
— Какие планы, Ира? — её голос мгновенно стал ледяным. — Ты всё равно никуда не поедешь, вы же бедные. Сидишь в своей двушке и страдаешь. А мы тебе предлагаем развлечение. Дети — это весело. Ты не представляешь, как они тебя любят.
Я закашлялась от неожиданности. Любят. Они даже не помнят, как меня зовут. В прошлый раз Лизка назвала меня тётей Ирой, хотя я троюродная? Нет, я просто жена брата её матери. Какая я ей родственница? Родственница, которую можно использовать. Именно так Оксана видела меня всю свою жизнь. Бесплатный ресурс, который всегда согласится, потому что у неё — есть дети, а у меня — нет. Она считала это непреложным законом. Тот, у кого нет детей, обязан нянчить чужих.
— Я отказываюсь, — сказала я чётко. — Ты не спросила моего согласия. Ты не уточнила, что у меня отпуск. Ты даже не предложила денег на питание. Оксана, это моя квартира, моё время, моя жизнь.
— Твоя жизнь? — она засмеялась, но смех был злым. — Твоя жизнь — это сидеть и жалеть себя. Ни мужа нормально не держишь, ни детей не родила. Я тебе предлагаю возможность стать полезной, а ты нос воротишь. Антон знает? Я ему позвоню.
— Звони, — ответила я и почувствовала, как горло сжалось. — Он знает, что у меня отпуск. Он знает, что я хочу отдохнуть.
Я услышала, как она бросила трубку. Не попрощалась, не сказала спасибо. Просто сбросила вызов, оставив меня наедине с этим звоном в ушах. В груди разливалось чувство тревоги. Я знала эту женщину. Она никогда не отступала. Если она решила, что дети будут у меня, значит, она сделает всё, чтобы это случилось. Я села на кухонный табурет и уставилась в стену. За окном светило солнце, было начало июня, тёплый ветер колыхал занавески. Я так ждала этот отпуск. Семь дней свободы. Семь дней, когда я могу спать до десяти, читать книги, гулять по парку, смотреть старые фильмы. Я даже купила себе новое платье, лёгкое, белое. Я хотела носить его, когда мы с Антоном поедем за город, найдём тихое место у реки. А теперь Оксана врывалась в эту картинку, топтала её своими громкими сапогами.
Я услышала щелчок замка. Антон вернулся с работы. Он всегда возвращался в одно и то же время, ровно в семь вечера. Я слышала, как он снимает кроссовки, как кладёт ключи в миску. Он прошёл на кухню, и я обернулась. Его лицо было уставшим, но он улыбнулся, когда увидел меня. Эта улыбка всегда согревала меня. Антон не был идеальным мужем, но он был добрым, заботливым. Только иногда мне казалось, что он слишком добрый к своей сестре.
— Привет, — он поцеловал меня в лоб. — Что-то ты бледная. Опять устала? Я заказал пиццу, кстати. Не хочу ужин готовить.
— Антон, — я взяла его за руку. — Твоя сестра звонила.
Он насторожился. Я видела, как напряглись его плечи. Он опустился на стул рядом со мной, вытянул ноги и устало потёр переносицу. Я знала этот жест. Он всегда делал так, когда ему предстоял неприятный разговор. Антон не любил ссориться, особенно с сестрой. Оксана была старше его на пять лет, она всегда командовала им в детстве, и это, похоже, въелось в его характер навсегда.
— Что она хотела? — спросил он осторожно.
— Она хочет привезти к нам своих детей, — я произнесла это медленно, давая ему время осознать. — На неделю. Пока она с Сергеем поедет в Турцию. Она уже всё решила. Билеты купила, гостиницу оплатила. Она не спрашивала меня, она сказала, что привезёт.
Антон замер. Его лицо стало каким-то растерянным, словно он не ожидал такого поворота. Я видела, как он переваривает информацию. Где-то в глубине его глаз промелькнула тень, и я поняла, что он уже ищет оправдания для своей сестры. Так было всегда. Оксана могла нахамить, могла нагрубить, но Антон всегда находил слова: «Она просто устала», «Она не хотела», «Ты не так поняла».
— Ну... — протянул он. — А что, Ир? Может, и правда помочь? Она же сестра моя. Они правда редко отдыхают. Дети у них, работы много. Мы же не звери.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает злость. Не звери. А я зверь, который должен сидеть с чужими детьми в свой законный отпуск? Я встала из-за стола и прошла к окну. Солнце уже садилось, оранжевый свет заливал двор. Там играли дети, их родители сидели на лавочке. У всех были свои семьи, свои заботы. Но никто не сваливал свою ответственность на других.
— Антон, — я повернулась к нему. — Ты понимаешь, что у меня отпуск? Я ждала его полгода. Мы хотели поехать за город.
— Ну, за город мы можем и в выходные съездить, — мягко сказал он. — А Оксана просит всего на неделю. Я понимаю, что она резко сказала, но ты же знаешь её характер. Она не хотела тебя обидеть. Просто она привыкла командовать, это у неё с работы.
— Привыкла командовать? — переспросила я. — Она оставила мне ультиматум. Она сказала, что привезёт их завтра утром. И что я должна сидеть с ними. При этом она не дала мне права отказаться. Антон, это не просьба. Это приказ.
Он тяжело вздохнул. Я видела, как ему неудобно. Он был человеком, который всегда хотел угодить всем. И сестре, и мне. Но он не понимал, что в этой ситуации нельзя угодить обеим. Я или соглашаюсь и страдаю, или отказываюсь и становлюсь врагом для его семьи. Антон подошёл ко мне и взял меня за плечи.
— Ира, ну пожалуйста, — тихо сказал он. — Я тебя очень прошу. Ради меня. Они же вернутся через неделю. Мы с тобой ещё отдохнём. Я обещаю, что мы съездим в отпуск осенью, когда я возьму премию. А сейчас это неудобно. Если мы откажем, Оксана обидится, мама будет на меня зла. Ты хочешь, чтобы я ссорился с родными?
Я закрыла глаза. Ссориться с родными. Он опять ставил меня перед выбором. И я знала, что если сейчас скажу нет, то он будет молчать, страдать, ходить с виноватым лицом, и в итоге всё равно убедит меня. Я устала бороться. Устала доказывать, что я тоже имею право на свои желания. Я почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но я сдержала их. Я не хотела плакать при нём. Я не хотела выглядеть слабой.
— Ты уже решил за меня, да? — спросила я тихо. — Ты хочешь, чтобы я согласилась. Чтобы не было скандала.
— Не скандала, Ира, — он погладил меня по голове. — Просто я хочу мира. Мы одна семья. Оксана не злая, она просто не подумала. А если ты ей откажешь, она будет звонить маме, и мама будет плакать. Ты же знаешь маму.
Мама. Его мать. Женщина, которая всегда на стороне дочери. Если я откажусь, она устроит истерику, будет говорить, что я не люблю её внуков, что я плохая жена для её сына, что я эгоистка. Я знала её хорошо. Она обожала Оксану и считала, что та всегда права. А я была для неё чужой женщиной, которая украла её сына. И если сейчас я скажу нет, то всё это выльется на меня потоком грязи. Антон не выдержит давления матери. Он сдастся. Он всегда сдавался.
— Хорошо, — сказала я, и голос мой прозвучал сухо. — Пусть привозит.
Антон облегчённо выдохнул. Он обнял меня, прижал к себе, и я почувствовала, как сильно бьётся его сердце. Он был рад, что конфликт не случился. Он был рад, что я сдалась. Но внутри меня всё оборвалось. Я знала, что эту неделю я запомню надолго. И я знала, что Оксана не скажет мне спасибо. Она воспримет это как должное.
— Спасибо, — прошептал он в моё плечо. — Ты лучшая. Я тебя очень люблю.
Я ничего не ответила. Я просто стояла в его объятиях и смотрела в окно на темнеющее небо. Завтра утром они приедут. Дети. Чужие, громкие, шумные. И моя тишина закончится. Я уже не видела отпуска, я видела только неделю ада, которую мне подарила золовка. И в тот момент я даже не подозревала, что это только начало. Что дальше будет хуже. Намного хуже.
Я проснулась от грохота. Кто-то колотил во входную дверь, не стучал, а именно долбил, будто пытался выбить её с петель. Я взглянула на часы на тумбочке — половина восьмого утра. Мой отпуск только начался, я планировала спать до десяти хотя бы сегодня, но планы эти разбились о громкие и настойчивые удары. Антон уже встал, я слышала его шаги в прихожей, потом щелчок замка, и в квартиру ворвалась Оксана. Она не вошла, она именно ворвалась, и за ней тянулись её дети. Паша и Лизка ввалились в коридор с двумя огромными рюкзаками, которые были больше самих детей. Лизка сразу начала плакать, Паша скинул кроссовки прямо у входа, и они разлетелись по разные стороны. Я села в кровати и поняла, что ещё даже не причесалась, не умылась, в старой ночной рубашке, а в моём доме уже был полный хаос.
Оксана прошла на кухню, даже не сняв обувь. Я слышала её голос, громкий, уверенный, он разносился по всей квартире, как сигнал тревоги. Она давала указания Антону — что дети едят, когда они спят, что нельзя им давать сладкое после шести, а то Лизка не уснёт. Антон послушно кивал и записывал что-то на телефон, хотя я знала, что он всё равно всё забудет. Он никогда не запоминал подобные вещи. Я вышла из спальни, накинув халат, и встала в дверях кухни. Оксана взглянула на меня с лёгкой улыбкой, но в глазах её была сталь.
— О, проснулась, — сказала она без тени приветствия. — Я привезла детей. Паша спит до одиннадцати, Лизка встаёт рано, так что ты с ней занимайся утром. Я оставила продукты на неделю в пакете, там только то, что они любят. Не вздумай кормить их супом, они суп не едят. Паша ест макароны с сосисками, Лизка только гречку с молоком. Я написала список.
Она сунула мне в руки сложенный листок. Я развернула его, но даже не стала читать. Я смотрела на Оксану, на её идеально накрашенные губы, на её дорогую блузку, на её полную уверенность в том, что всё сделано правильно. Она собиралась в Турцию, она выглядела так, будто уже была там, на пляже, с бокалом в руке. А я стояла перед ней в халате, нечёсаная, с заспанными глазами, и чувствовала себя прислугой.
— Оксана, — начала я, но она меня перебила.
— Всё, Ира, мне пора, — она посмотрела на часы. — Такси уже ждёт. Серёжа в машине. Я буду звонить каждый день, проверять, как они. Если что-то срочное, сразу звони. А вообще они не капризные, ты справишься.
Не капризные. Я посмотрела на Пашу, который уже разобрал мой журнальный столик и раскидал по полу все мои книги. Лизка сидела на полу в коридоре и ревела, потому что она хотела не в эту квартиру, а к бабушке. Оксана наклонилась, чмокнула дочь в лоб, махнула рукой сыну и направилась к двери. Я пошла за ней. У порога она обернулась и снова улыбнулась, но улыбка была фальшивой, натянутой.
— Ира, спасибо, — бросила она на ходу. — Ты не представляешь, как ты нас выручила. Я тебе сувенир привезу.
И она ушла. Хлопнула входная дверь, и я осталась одна в коридоре с двумя чужими детьми. В квартире стало шумно. Лизка, поняв, что мама уехала, зарыдала ещё громче, её крик пронзал уши, словно сирена. Паша не обращал на сестру никакого внимания, он нашёл пульт от телевизора и уже нажимал все кнопки подряд. Я стояла и смотрела на этот цирк, и в голове крутилась одна мысль: как я дожила до такого? Антон подошёл ко мне сзади и обнял за плечи, пытаясь успокоить. Он что-то говорил, что всё хорошо, что неделя пролетит быстро, что они хорошие дети. Но я не слышала его слов. Я слышала только рев Лизки и грохот телевизора, который Паша включил на полную громкость.
— Ира, ну, может, я им завтрак приготовлю? — предложил Антон. — Ты посиди, отдохни.
— Антон, ты на работу через час, — напомнила я. — Ты не успеешь.
Он пожал плечами и пошёл на кухню. Я осталась с детьми. Я опустилась на корточки перед Лизкой, попыталась её утешить, но она оттолкнула мою руку и завизжала так, что у меня заложило уши. Паша подбежал к сестре и дёрнул её за косичку, от чего Лизка заорала ещё громче. Я встала и пошла на кухню, где Антон уже пытался сварить макароны. Он выглядел растерянным, кастрюля была переполнена водой, он не знал, сколько соли добавлять. Я села за стол и положила голову на руки. Антон заметил моё состояние и подошёл ко мне.
— Ир, ну пожалуйста, — тихо сказал он. — Не надо так. Они же дети. Они не виноваты, что их мама такая. Мы потерпим неделю.
— Ты знаешь, — ответила я, подняв голову. — Она даже денег не оставила. Ты видел пакет с продуктами? Там две пачки макарон, три сосиски и маленькая бутылка молока. А остальное я должна покупать из своего кармана.
Антон замялся. Я видела, что он не подумал об этом. Он всегда не думал о деньгах. Он считал, что всё как-то само собой разрешится. Он почесал затылок и сказал, что купит продукты после работы, но я знала, что он устанет и забудет. Я вздохнула и решила взять ситуацию в свои руки. В конце концов, это мой дом, моя ответственность, и если я уже согласилась на эту авантюру, придётся её вынести.
Я приготовила завтрак. Паша съел макароны с сосисками и даже не поблагодарил, просто встал и ушёл в зал к телевизору. Лизка отказалась от гречки, она хотела сладкое, но у меня не было сладкого для неё. Я пыталась уговорить её съесть хотя бы кашу, но она закатила истерику. Она била ногами по полу, кричала, что я плохая, что она хочет к маме. Я стояла и смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. Но я держала себя в руках. Я сделала глубокий вдох и пошла искать в шкафу какие-то печенья, которые остались ещё с нового года.
Антон ушёл на работу. Он поцеловал меня в щёку, погладил по голове и сказал, чтобы я держалась. Он думал, что это меня утешит. Он ушёл, и я осталась одна с двумя детьми, которые совершенно не слушались. Паша смотрел телевизор так громко, что дрожали стёкла. Лизка ходила за мной по пятам и ныла, что ей скучно. Я предложила ей порисовать, она кивнула, но через пять минут она рисовала уже на стене фломастером. Я закричала, но она только засмеялась и сказала, что мама разрешает.
— Мама разрешает, — повторила я. — А я не мама.
Я убрала фломастеры, вытерла стену влажной тряпкой и поняла, что уже устала. Прошло всего два часа. Два часа, а я чувствовала себя так, будто отработала целую смену в клинике. Я сварила кофе, села в кресло и закрыла глаза. Но тишины не было. Паша переключил телевизор на какой-то мультфильм с громкими воплями, Лизка начала кружиться вокруг меня и дёргать за халат.
— Тётя Ира, а у тебя есть игрушки?
— Нет, Лиз, нет у меня игрушек, — ответила я устало. — Тебе Паша даст свои.
— Он не даёт, он жадный.
Я открыла глаза и посмотрела на неё. Она стояла передо мной с обиженным лицом, готовая снова заплакать. Я вздохнула и сказала ей, что мы пойдём гулять. Она тут же заулыбалась. Наверное, это был единственный способ вывести их из квартиры, чтобы хоть немного проветрить мозги. Я одела их, нашла свои кроссовки, и мы вышли во двор. Погода была солнечная, но моё настроение было пасмурным. В голове крутилась мысль, что Оксана уже, наверное, летит в Турцию. Она сидит в кресле с бокалом, улыбается стюардессе и не думает о том, как я здесь выживаю.
Во дворе я увидела соседку, тётю Валю, которая всегда сидела на скамейке у подъезда. Она удивлённо посмотрела на меня с детьми, потому что знала, что у меня их нет. Я коротко объяснила, что это дети золовки, и тётя Валя понимающе кивнула.
— Ну и дела, — сказала она. — Сегодня одна меня с внуком оставила, завтра другая. Им лишь бы самим отдохнуть, а на нас плевать.
Я улыбнулась ей, но внутри было горько. Она была права. И в тот момент я чувствовала, что меня используют, как удобный инструмент. Но я ещё не знала, что дальше будет ещё хуже. Паша побежал к качелям и начал раскачиваться так сильно, что я испугалась, что он упадёт и разобьёт голову. Я побежала за ним, оставив Лизку у песочницы. Лизка осталась одна, она начала плакать, и в этот момент я поняла, что не могу одновременно следить за обоими. Я была одна. Я стояла посреди двора, смотрела на двух чужих детей и чувствовала, как внутри закипает ярость на Оксану.
Когда мы вернулись домой, я была выжата как лимон. Я разогрела обед, накормила детей, уложила Лизку на диван в зале, потому что она хотела спать. Паша снова включил телевизор, и я не стала спорить. Я села на кухне и позвонила Оксане. Она не ответила. Я набрала ещё раз — сбросила. На третий раз она наконец взяла трубку, но голос её был раздражённым.
— Что случилось, Ира? — спросила она. — Я на завтраке. Мы только прилетели.
— Оксана, ты не оставила денег на продукты, — сказала я прямо. — У тебя там только макароны. Мне нужно купить ещё еду.
— Ой, Ира, ну ты что, не можешь немного потратиться? — фыркнула она. — Мы же семья. Ты что, обеднеешь?
Я сжала телефон так, что побелели пальцы. Семья. Она бросала это слово, как козырь. Она думала, что если скажет «семья», я должна забыть о своих желаниях и своих деньгах. Я глубоко вздохнула и сказала, что у меня отпуск и я не планировала тратить его на чужих детей. Она засмеялась.
— Ир, ты смешная, — сказала она. — Ладно, если ты такая бедная, я переведу тебе тысячу рублей. Хватит на неделю.
Тысяча рублей. Я посмотрела в потолок и поняла, что она просто издевается. Тысяча рублей на неделю для двоих детей. Это не деньги, это насмешка. Я хотела возразить, но она уже сказала, что переведёт на карту, и сбросила звонок. Я сидела на кухне и смотрела в пустоту. Через минуту пришло уведомление о переводе. Тысяча рублей. Я закрыла глаза и почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Я не хотела плакать, я не хотела чувствовать себя жертвой, но это было невозможно.
В зале Паша начал ссориться с сестрой, они оба орали на разные голоса. Я встала, вытерла лицо и пошла разбираться. Лизка проснулась от крика и теперь плакала. Паша дёргал её за волосы, а она била его подушкой. Я разняла их, выключила телевизор и сказала, что они идут сидеть в углы. Паша закатил глаза, но послушался. Лизка села на пол и продолжала рыдать.
Я села рядом с ней и обняла её. Не потому что я хотела, а потому что нужно было успокоить её. Она прижалась ко мне и вдруг сказала:
— Тётя Ира, мама сказала, что ты плохая и не любишь детей.
Это прозвучало как пощёчина. Я отстранилась от неё и посмотрела в её глаза, ясные, невинные. Она не понимала, что сказала. Она просто повторяла слова матери. Оксана говорила своим детям, что я плохая. Что я не люблю детей. Она заранее настраивала их против меня, чтобы они жаловались, чтобы она знала, что я плохо справляюсь. Я прикусила губу и промолчала. Что я могла сказать ребёнку? Что её мама — наглая эгоистка? Я не могла позволить себе этого.
— Твоя мама ошиблась, Лиз, — сказала я тихо. — Я люблю детей. Но я очень устала.
Лизка посмотрела на меня и кивнула. Она успокоилась и снова села на диван. Паша всё ещё сидел в углу и играл с телефоном, который я ему запретила брать. Я забрала телефон, и он надулся. Вечером пришёл Антон. Он купил продукты — те же макароны и сосиски, потому что не знал, что ещё брать. Я посмотрела на него и ничего не сказала. Я просто взяла пакет и пошла на кухню.
К вечеру я была настолько уставшей, что ноги гудели. Я помыла посуду, накормила детей ужином, уложила их спать. Они капризничали, не хотели засыпать, просили сказку. Я читала им сказку, голос срывался, я уже почти засыпала на ходу, но они требовали продолжения. Антон сидел в зале и смотрел телевизор. Он не предлагал помочь, он считал, что раз я согласилась, значит, должна справляться.
Ночью, когда все уснули, я вышла на балкон. На улице было тепло, я смотрела на звёзды и думала о том, что происходит в моей жизни. Я чувствовала себя использованной, брошенной, ненужной. Я была для них просто няней, без прав, без уважения. И в тот момент во мне что-то сломалось. Я поняла, что больше не могу так жить. Я не могу быть удобной для всех, кто считает, что я обязана. Я не могу молчать, когда меня используют.
Я вернулась в комнату, села на край кровати и посмотрела на Антона, который уже спал. Он мирно посапывал, и мне казалось, что он не понимает, как я страдаю. Я не знала, что делать. Я только знала, что эта неделя изменит всё. Я не хотела больше быть жертвой. И я не хотела прощать Оксану. В голове созревал план. Я не знала, какой именно, но я чувствовала, что должна дать отпор. Должна показать им, что я не игрушка.
Утром я проснулась от того, что Лизка уже стояла около моей кровати и тянула меня за руку. Она просила есть. Я встала, оделась и пошла на кухню. Паша уже сидел в зале и смотрел телевизор. Я сварила им кашу, которую они, конечно, не стали есть. Паша требовал сосиски, Лизка хотела сладкое. Я поняла, что у нас нет никаких сосисек, Антон забыл их купить. Я стояла посреди кухни и думала, что делать дальше. Потом я набрала номер Оксаны. Она не ответила. Я написала сообщение: «Ты оставила детей на неделю, но не оставила денег и продуктов. Пришли ещё деньги или я не могу гарантировать их питание». Ответа не было. Я ждала весь день, но Оксана молчала. И в тот момент я поняла, что больше не буду ждать. Я сделаю всё так, как считаю нужным. Эта неделя будет последней, когда я позволяю использовать себя.
Прошло три дня. Три дня ада, три дня бесконечного шума, капризов и чувства полного бессилия. Я просыпалась в шесть утра, потому что Лизка вставала с петухами и сразу шла ко мне в комнату, дёргала за волосы, требовала внимания. Паша просыпался позже, но когда он просыпался, тишины не было уже до самого вечера. Я перестала узнавать себя в зеркале — под глазами залегли тени, лицо было бледным, а взгляд пустым. Я не знала, куда делась та женщина, которая так ждала этот отпуск. Она осталась где-то там, в прошлой жизни, когда я ещё могла лечь на диван с книгой и забыться хотя бы на час. Теперь же каждая минута была наполнена чужими детьми, чужими проблемами, чужим голосом в трубке, который требовал отчётов.
Оксана звонила каждый вечер. Ровно в девять, когда я уже пыталась уложить детей спать, на экране загоралось её имя. Она не спрашивала, как я, она не интересовалась, есть ли у меня силы. Она требовала отчёт. Что ел Паша, сколько раз Лизка ходила в туалет, гуляла ли я с ними на улице, не болеют ли они. Она задавала вопросы, которые по идее должна была задавать я ей, потому что это я тут была нянькой. Но Оксана не видела в этом ничего странного. Она была хозяйкой положения, а я была тем, кто выполняет.
— Ира, Паша съел сегодня суп? — спросила она вчера вечером.
— Нет, Оксана, он не ест суп, ты же сама говорила.
— Я говорила, что он не любит, но ты должна его заставлять. Он же растёт. Ему нужен нормальный обед.
— Ты не оставила мне денег на нормальный обед, — ответила я.
Она вздохнула, как будто я была неразумным ребёнком, и сказала, что переведёт ещё тысячу. Но перевод так и не пришёл. Я сидела на кухне и смотрела в свой телефон, проверяла банковское приложение каждые полчаса, но сумма на счёте не менялась. Я не хотела просить ещё раз, потому что знала: она будет смеяться и говорить, что я жадная. Я не хотела давать ей эту пищу для радости. Но я также не хотела тратить свои деньги на чужих детей. Это был принцип, который я для себя установила. Я не работаю на неё, я не должна платить за её отпуск.
Сегодняшнее утро выдалось особенно тяжёлым. Лизка проснулась с капризами. Она требовала, чтобы я надела ей то самое платье, которое она привезла с собой, но оно оказалось грязным после вчерашней прогулки. Я попыталась объяснить это девочке, но она не хотела слушать. Она упала на пол в коридоре и начала биться ногами. Я стояла над ней и смотрела, как она закатывает истерику, и в голове у меня звенела пустота. Паша вышел из комнаты, посмотрел на сестру и сказал, что она дурочка. Лизка заорала громче. Я присела на корточки и попыталась взять её за руку, но она отдернула руку и ударила меня по лицу. Не сильно, но ощутимо. Я замерла. Она посмотрела на меня с вызовом, и я увидела в её глазах что-то, что меня испугало. Она знала, что у неё есть сила надо мной. Она знала, что я не могу её наказать, потому что она мне не дочь.
Я встала и ушла в спальню. Я закрыла дверь и села на кровать, глядя в стену. Руки у меня дрожали. Я чувствовала, как внутри нарастает ком, который вот-вот вырвется наружу. Я хотела заплакать, но слёз не было. Они высохли за эти три дня. Я хотела закричать, но тогда бы дети начали кричать ещё громче. Я просто сидела и смотрела на свои руки, сжатые в кулаки. Через минуту я услышала, как Лизка встала и пошла к Паше. Они затихли, и я поняла, что истерика закончилась. Но я уже не могла успокоиться. Что-то внутри меня сломалось окончательно.
Антон уехал на работу в шесть утра. Он даже не завтракал, потому что я не успела приготовить. Я просто не могла встать так рано. Мне казалось, что я сплю и вижу кошмар. Но когда я вышла из спальни, я увидела на столе записку от Антона. Он написал, что купил продукты и оставил их на кухне. Я открыла холодильник. Молоко, яйца, хлеб, масло, дешёвая колбаса. Опять сосиски. Опять макароны. Он опять купил то же самое, потому что не знал, что ещё может понадобиться. Я закрыла холодильник и почувствовала, что внутри всё закипает. Он не понимает. Он вообще не понимает, что происходит. Он видит только то, что дети живы и сыты, и для него это уже победа.
Я сделала себе чай и села за стол. Лизка уже сидела в зале и рисовала на моём столе фломастерами, которые я не разрешала ей брать. Паша смотрел телевизор, и звук был настолько громким, что дребезжала люстра. Я не выдержала. Я встала, подошла к телевизору и выключила его. Паша уставился на меня с возмущением.
— Ты чего?
— Тихо, — сказала я. — Хватит. У меня голова болит.
— А мне не плевать, — ответил Паша. — Я хочу мультики.
— Ты хочешь мультики, а я хочу тишину, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Мы будем делать так, как я хочу, потому что я здесь главная.
— Нет, мама сказала, что ты не главная, — возразил Паша. — Мама сказала, что ты просто тётя и должна нас слушаться.
Я замерла. Я посмотрела на него, и он с вызовом уставился на меня. В этот момент я поняла, что Оксана уже настроила их против меня. Она сказала им, что я должна их слушаться. Что я обязана выполнять их капризы. Она превратила меня в прислугу даже в глазах собственных детей. Я открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но вовремя закрыла. Мне нельзя было срываться на детей. Они не виноваты в том, что их мать — такая эгоистичная женщина. Но я не могла молчать.
— Слушай меня, Паша, — сказала я, стараясь держать голос ровным. — Я здесь взрослая. Я твоя тётя, но в этом доме я решаю, что можно, а что нельзя. И если ты хочешь есть, смотреть телевизор и спать в тепле, ты должен меня слушаться.
Паша надулся. Он отвернулся и ушёл в комнату, хлопнув дверью. Я услышала, как он что-то бормочет в сторону, но не стала его останавливать. Лизка сидела за столом и смотрела на меня. Она не плакала, не капризничала, она просто смотрела. В её взгляде было что-то пугающее. Она уже копировала поведение матери. Она смотрела на меня свысока, как на прислугу. Я села перед ней и сказала:
— Лиз, я хочу, чтобы ты знала. Я не твоя мама. И я не должна тебя слушаться. Я хочу, чтобы мы жили мирно. Ты хочешь мирно?
Она кивнула. Но я знала, что это ненадолго. Через пять минут она снова начнёт требовать. Я вздохнула и решила, что сегодня мы пойдём гулять в парк. Мне нужно было выйти из этой квартиры. Мне нужно было проветрить голову.
Я одела детей, взяла с собой бутерброды, которые успела сделать, и мы вышли. День был солнечным, тёплым, и на мгновение мне показалось, что всё не так уж плохо. Лизка бегала по дорожкам, Паша гонял голубей, и я присела на скамейку, чтобы просто подышать. Я закрыла глаза и представила, что я одна. Что нет этих детей, нет Оксаны, нет этой недели ада. Есть только я, солнце и лёгкий ветер.
Но идиллия длилась недолго. Я услышала крик Лизки и открыла глаза. Она упала. Она бегала по траве, споткнулась о корень и упала, разодрав коленку. Она заорала так, что все птицы в парке взлетели. Я подбежала к ней, подняла её и попыталась успокоить. Она билась у меня в руках, кричала, что у неё болит. Я искала в сумке платок, чтобы вытереть кровь, но Лизка отталкивала меня и кричала ещё громче:
— Я хочу к маме! Я хочу к маме! Ты плохая тётя, я хочу к маме!
Её крик привлёк внимание прохожих. Несколько женщин обернулись и посмотрели на меня с осуждением. Одна из них подошла и спросила, что случилось. Я объяснила, что я тётя, что ребёнок упал, что я сейчас всё сделаю. Но женщина посмотрела на меня недоверчиво и сказала, чтобы я лучше позвонила родителям. Я замерла. Она думала, что я чужая и не могу справиться. Она смотрела на меня как на неумеху. И это было больно.
Я успокоила Лизку как могла, вытерла коленку платком и посадила на скамейку. Паша стоял рядом и смотрел на всё это с каким-то странным любопытством. Он не помогал, он просто смотрел. Я взяла обоих детей и пошла домой. Вся прогулка была испорчена. Я шла и думала о том, что Оксана не ответила на мои сообщения уже два дня. Она просто игнорировала меня. Она наслаждалась отдыхом, в то время как я боролась с её детьми.
Вечером, когда Антон вернулся с работы, я была готова взорваться. Я накормила детей, уложила их и вышла на кухню. Антон сидел за столом и листал телефон. Я села напротив него и сказала:
— Антон, мы должны поговорить.
— О чём? — спросил он, не отрываясь от экрана.
— О твоей сестре. Она не отвечает на мои сообщения. Она не прислала деньги. Она вообще ведёт себя так, будто я её личная прислуга.
— Ир, ну прекрати, — сказал он устало. — У неё отпуск. Она отдыхает. Не надо её дёргать.
— А я? — переспросила я. — У меня тоже отпуск. Я тоже хочу отдыхать. Но вместо этого я сижу с её детьми, которые меня не слушаются. Сегодня Лизка ударила меня. Она ударила меня, Антон.
Он наконец поднял глаза от телефона и посмотрел на меня. В его взгляде было удивление. Он не понимал, что я говорю. Я видела, что он не воспринимает мои слова всерьёз.
— Она ребёнок, — сказал он. — Она не хотела. Она просто капризничает.
— Она ударила меня по лицу, Антон, — повторила я. — И когда я сказала об этом, она ответила, что мама разрешила. Твоя сестра сказала своим детям, что они не должны меня слушаться. Она настроила их против меня.
Антон замялся. Он не знал, что ответить. Я видела его растерянное лицо, и мне стало больно от того, что он не встал на мою сторону. Он не сказал, что сестра неправа. Он просто молчал, пытаясь избежать конфликта. Я встала из-за стола и вышла на балкон. Я стояла там и смотрела на ночной город, и внутри меня нарастала злость. Я больше не могла молчать.
В эту ночь я почти не спала. Я лежала в кровати и перебирала в голове все свои слова и действия. Я вспоминала, как Оксана ворвалась в мой дом, как она не спросила разрешения, как она оставила детей без денег и без нормальной еды. Я вспоминала, как Антон просил меня потерпеть, ради семьи. Но я больше не хотела терпеть. Я решила, что завтра сделаю то, что давно должна была сделать. Я позвоню Оксане и скажу ей всё. Я скажу, что забираю своих детей и возвращаюсь домой. Я больше не хочу быть удобной для всех.
Утром я встала раньше, чем проснулись дети. Я сварила себе кофе, села за стол и взяла телефон. Я набрала номер Оксаны. Она ответила почти сразу, её голос был бодрым и довольным. Я слышала на фоне шум моря и смех людей. Она была там, на пляже, и наслаждалась жизнью.
— Ира, привет, — сказала она. — Что случилось? Всё в порядке?
— Нет, Оксана, не в порядке, — ответила я твёрдо. — Ты должна приехать и забрать своих детей. Я больше не могу.
— Что? — её голос изменился. — Ты что, серьёзно? Ира, ты с ума сошла? У нас ещё три дня отпуска.
— Мне всё равно, — сказала я. — Я устала. Твои дети не слушаются меня, они неуправляемые, они ударили меня, и ты не оставила денег на еду. Я больше не буду за ними смотреть.
— Ты не имеешь права, — сказала она холодно. — Ты согласилась. Ты обещала.
— Я не обещала. Ты приказала. А я имею право отказаться в любой момент, потому что это моя квартира и моё время.
Она замолчала. Я чувствовала, что она пытается переварить мои слова. Она не привыкла, чтобы ей отказывали. Она не привыкла, чтобы кто-то выступал против неё. Я слышала, как она дышит в трубку, и ждала. Через несколько секунд она сказала:
— Ира, если ты так сделаешь, ты пожалеешь. Я скажу маме, я скажу Антону. Ты разрушишь нашу семью.
— Ты уже разрушила всё, что можно было, — ответила я. — Ты показала мне, что для тебя я никто. Я просто бесплатная няня. Но больше я не буду ей. Забирай детей сегодня. Или я позвоню в полицию и скажу, что ты оставила их без присмотра.
Она засмеялась, но смех был нервным.
— Ты не посмеешь.
— Посмею, — сказала я. — Я уже ни во что не верю. И мне терять нечего.
Я сбросила звонок. Руки у меня тряслись, но я чувствовала облегчение. Я сделала это. Я сказала ей всё, что думала. Теперь она знает, что я не игрушка. Я села на стул и посмотрела в окно. Дети ещё спали. Я знала, что Оксана приедет. Она не могла рисковать, чтобы полиция влезла в её отпуск. Но я также знала, что после этого моя жизнь изменится. Я стала врагом для всей его семьи. Но мне было уже всё равно. Я хотела, чтобы меня уважали. И я была готова бороться за это уважение, даже если придётся потерять всё.
После моего звонка Оксана не перезванивала. Я ждала весь день, проверяла телефон каждые пять минут, но экран оставался тёмным. Дети вели себя на удивление спокойно, будто чувствовали, что в доме что-то изменилось. Лизка не капризничала, Паша не включал телевизор на полную громкость. Я сидела на кухне и смотрела в стену, чувствуя, как внутри закипает тревога. Я знала эту женщину. Она не прощала обид. И если она молчала, значит, готовила ответный удар. Я боялась, что Оксана позвонит матери, и тогда всё посыплется. Свекровь была тем человеком, который всегда вставал на сторону дочери, даже если та была неправа. Я готовилась к войне, но не знала, когда она начнётся.
Антон пришёл с работы раньше обычного. Он выглядел уставшим, но в его глазах я увидела что-то новое — он был раздражён. Он скинул кроссовки, прошёл на кухню и встал напротив меня, скрестив руки на груди. Я поняла, что Оксана всё-таки дозвонилась ему. Я ждала этого момента, но когда он наступил, моё сердце забилось быстрее. Антон смотрел на меня так, будто я совершила преступление. Я молчала, давая ему начать первым.
— Ира, — сказал он, и голос его был низким и напряжённым. — Ты звонила Оксане?
— Да, — ответила я спокойно. — Звонила. Я сказала ей, чтобы она забрала детей.
— Ты с ума сошла? — он повысил голос. — Она сейчас в Турции! Она не может бросить всё и прилететь из-за твоих капризов.
— Капризов? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Антон, я не капризничаю. Я пытаюсь защитить себя. Твоя сестра оставила мне двух чужих детей без денег и без нормальной еды. Они не слушаются меня, они бьют меня, а ты называешь это капризами?
— Они дети, — сказал он, повторяя свои старые аргументы. — Дети капризничают, это нормально.
— Это не нормально, когда мать настраивает их против меня, — ответила я. — Лизка сказала мне, что Оксана говорила им, что я плохая и что я должна их слушаться. Ты понимаешь, что это значит? Она специально сделала так, чтобы они не слушали меня. Чтобы я чувствовала себя беспомощной.
Антон замолчал. Я видела, что он колеблется. Часть его понимала меня, часть всё ещё защищала сестру. Он опустил руки и сел за стол напротив меня. Он смотрел на меня так, будто я была ребёнком, который требует слишком много. Я знала этот взгляд. Он всегда использовал его, когда хотел избежать ссоры. Но сейчас я не собиралась отступать.
— Я не хочу ссориться с тобой, — сказал он тихо. — Но я не могу позволить, чтобы ты рушила отношения с моей семьёй. Оксана не виновата в том, что у неё такой характер. Она просто не подумала.
— Она не подумала, — повторила я и усмехнулась. — Она не подумала, что у меня тоже есть чувства. Она не подумала, что у меня есть право на отдых. Она не подумала, что я могу устать. Она вообще никогда не думает о других, Антон. И ты это знаешь. Ты просто не хочешь этого признавать.
Он опустил голову. Я видела, что ему нечего сказать. Он не мог спорить со мной, потому что я говорила правду. Оксана была эгоисткой, и это знали все, кроме него. Он был слишком добрым, чтобы признать это. Слишком боялся ссор. Слишком привык угождать сестре. Но я больше не хотела жертвовать собой ради его спокойствия.
— Значит, так, — сказала я, вставая. — Оксана должна приехать за детьми сегодня. Я не буду смотреть на них завтра. Если она не приедет, я позвоню в полицию.
— Ты не сделаешь этого, — сказал он, но голос его дрогнул. — Ты же не сделаешь.
— Сделаю, — ответила я твёрдо. — Я уже всё решила. Я больше не хочу быть пешкой в чужой игре.
Я вышла из кухни и закрылась в спальне. Я знала, что Антон не последует за мной. Он не знал, что делать. Он боялся конфликта, но теперь конфликт настиг его сам. Я сидела на кровати и смотрела в окно, чувствуя, как внутри разливается спокойствие. Я сделала свой выбор. И я была готова к последствиям.
Прошло около двух часов. Я слышала, как Антон возился на кухне, как он разговаривал с детьми, кормил их. Он не пытался заговорить со мной. Он боялся. Но я знала, что рано или поздно он придёт. И он пришёл. Когда я уже почти задремала, дверь спальни открылась, и он вошёл. Он сел на край кровати и положил руку на мою ногу.
— Ира, прости, — сказал он тихо. — Я не хотел обидеть тебя. Ты права. Оксана поступила неправильно. Я поговорю с ней.
— Ты уже говорил, — ответила я, не открывая глаз. — Ничего не изменилось.
— Я поговорю серьёзно, — настаивал он. — Я скажу ей, чтобы она приехала. Она не хочет скандала с полицией. Она приедет.
— Хорошо, — сказала я. — Я жду.
Он вышел из комнаты, и я услышала, как он звонит сестре. Я не слышала его слов, только голос, который становился всё громче. Он спорил с ней, он требовал, чтобы она приехала. Я не знала, что она отвечала ему, но по его тону я поняла, что Оксана не сдаётся легко. Я вышла из спальни и встала в дверях. Антон стоял на кухне и говорил в трубку.
— Нет, Оксана, ты не понимаешь, — кричал он. — Она серьёзно. Она позвонит в полицию. Ты не хочешь проблем, я знаю. Приезжай сегодня вечером. Я куплю тебе билеты на поезд.
Он замолчал на несколько секунд, слушая её. Я видела, как его лицо меняется. Сначала он был раздражён, потом испуган, потом злой. Она давила на него, как всегда. Но на этот раз он не отступал. Я видела, как он сжал кулак, но голос его оставался ровным.
— Оксана, я серьёзно, — сказал он. — Или ты приезжаешь, или мы больше не разговариваем. Я не шучу.
Он сбросил звонок и посмотрел на меня. Его глаза были влажными, но он держался. Он подошёл ко мне и обнял меня, и я почувствовала, как он дрожит. Ему было страшно. Он впервые в жизни пошёл против сестры.
— Она приедет, — сказал он. — Она обещала.
Я обняла его в ответ. Мы стояли так несколько минут, и я чувствовала, как внутри меня тает лёд. Он сделал это ради меня. Он встал на мою сторону. Я не знала, что будет дальше, но я знала, что мы справимся.
Вечером я слышала, как Оксана приехала. Она не позвонила, она просто ворвалась в квартиру, как в тот раз. Я вышла в коридор и увидела её — она была загорелой, уставшей, злой. Её глаза горели ненавистью, когда она смотрела на меня. Она была в дорогой одежде, с чемоданом, который она поставила прямо у порога.
— Я приехала, — сказала она холодно. — Забираю детей. Ты довольна?
— Я довольна, что ты уедешь, — ответила я спокойно.
Она усмехнулась. Она подошла ко мне ближе и заговорила так тихо, чтобы никто не слышал.
— Ты разрушила мою семью, — сказала она. — Ты сделала это специально. Ты хотела поссорить нас с Антоном.
— Нет, Оксана, — ответила я. — Это ты разрушила всё, когда решила, что я твоя прислуга. Я просто перестала быть удобной.
Она сжала кулаки, но не ударила меня. Она просто смотрела на меня с ненавистью. Дети стояли рядом, они уже собрали свои вещи. Паша выглядел испуганным, Лизка плакала. Я посмотрела на них и почувствовала жалость. Они не виноваты в том, что их мать такая.
— Пойдёмте, дети, — сказала она резко и направилась к выходу.
— Мама, я хочу пить, — сказала Лизка.
— Потом, — отрезала Оксана и взяла её за руку.
Я смотрела, как она уводит детей из моего дома. Когда дверь закрылась, я почувствовала облегчение. Тишина снова заполнила квартиру. Но я знала, что это не конец. Оксана не простила меня. И я не простила её.
Антон вышел из комнаты и сел на диван. Он смотрел на закрытую дверь, и я видела его лицо. Он был растерян. Он сделал выбор, но этот выбор был болезненным. Я села рядом с ним и взяла его за руку.
— Всё будет хорошо, — сказала я. — Мы справимся.
— Она больше не будет с нами говорить, — ответил он. — И мама будет на нас зла.
— Я знаю, — сказала я. — Но это лучше, чем быть рабами.
Мы сидели в тишине, и я чувствовала, как внутри меня становится тепло. Я была свободна. И хотя передо мной были новые проблемы, я знала, что сделала правильный выбор. Я не позволю использовать меня больше никогда. Я закрыла глаза и ощутила, как впервые за эту неделю я могу спокойно дышать.