В детстве Егор верил, что если долго не смотреть на будильник, то время пойдёт быстрее. Он лежал в темноте и до рези в глазах пялился в потолок, а потом резко переводил взгляд на циферблат в надежде, что стрелки успели перескочить на час-другой вперёд. Стрелки, конечно, никуда не торопились, но сам факт того, что он пытался их обмануть, казался ему важным.
Сейчас Егор лежал и смотрел на телефон. Экран показывал без пятнадцати двенадцать ночи. До утра оставалась вечность. За стеной, в маленькой комнате, кашляла Ксюша, и каждый раз, когда кашель затихал, Егор задерживал дыхание и ждал, не начнётся ли снова. Если кашель возвращался, он выдыхал и принимался считать про себя, сколько дней уже прошло с тех пор, как сестра слегла.
Пять дней. Сегодня ровно пять.
Он помнил тот вечер в подробностях. Мама только ушла в ночную смену, а Ксюша вдруг села на кровати, потирая колени, и сказала, что ноги как будто чужие. Она ещё пыталась шутить, говорила, что, наверное, много бегала во дворе, хотя во двор она не выходила уже неделю. К утру ноги распухли так, что она не смогла надеть тапки.
Врач из поликлиники, пожилой мужик с портфелем, осмотрел её за пятнадцать минут и выписал нереально дорогой препарат и направление в стационар. Препарат вводят внутривенно и это возможно только в больнице.
Но мама только покачала головой и сказала, что в больницу они не поедут. Егор тогда хотел возразить, но мама так глянула на него, что он прикусил язык. Спорить с матерью, когда она была после двух смен подряд, мог только самоубийца или человек, которому надоело жить в этой квартире. Егор не был ни тем, ни другим.
Теперь Ксюша лежала в кровати почти без движения, и единственным, что ещё связывало её с нормальной жизнью, была кукла.
Куклу эту Ксюше подарили года три назад на день рождения, и с тех пор она не расставалась с ней ни на минуту. Звали куклу Даша, и это была совершенно обычная пластмассовая девочка с русыми волосами из синтетических ниток и голубым платьем в белый горошек. Ксюша обожала её так, как другие дети обожают живых котят или щенков. Она таскала Дашу с собой в кровать, сажала рядом, когда ела, и даже в туалет брала с собой, усаживая на край ванны.
Левая рука у Даши отломалась ещё полгода назад, когда Ксюша попыталась заставить куклу делать зарядку. Мама тогда сказала, что приклеит, но так и не приклеила.
Ксюша не обижалась, она просто приматывала руку скотчем и говорила, что Даша теперь особенная, не как все. Ещё на левой щеке у куклы красовалась зелёная точка — след от фломастера. Точка эта не отмывалась уже несколько месяцев, и все привыкли к ней, как привыкают к родинке или шраму.
Егор не понимал этой привязанности к куску пластмассы, но никогда не смеялся над сестрой, потому что видел, что для неё это важно. Он вообще старался не смеяться над тем, что важно для других, особенно для Ксюши.
В ту ночь Егор заснул только под утро, а проснулся от крика.
Кричала Ксюша. Он сначала не понял, что случилось, подумал, что ей стало хуже или что она упала, и рванул в комнату, не успев даже продрать глаза. Ксюша сидела в кровати и держала в руках Дашу. Вернее, то, что от Даши осталось: голова куклы болталась на лоскутке ткани, из которого торчали обломки пластмассового крепления, а левая рука, и без того еле державшаяся, отвалилась совсем и валялась на одеяле.
— Я даже не трогала её, — сказала Ксюша, глядя на Егора. Голос у неё был очень тихий и очень страшный. — Она сама. Понимаешь? Сама. Я ночью повернулась и, наверное, столкнула, а она упала, и там, внизу, уже всё...Если она сломалась, то и и я... я не выздоровею...
Она замолчала и заплакала, прикусив губу и шмыгая носом. Егор стоял в дверях и смотрел на неё, на дурацкую кукольную голову, которая моталась из стороны в сторону, на оторванную руку, на зелёную точку на пластмассовой щеке.
Он злился на производителей, которые делают такие хрупкие игрушки, на врача, который не назначил нормального лечения, на маму, которая не захотела везти Ксюшу в больницу, и на себя за то, что сидит сейчас и ничего не может сделать.
— Я починю, — сказал он и сам не поверил в то, что сказал. — Дай сюда, я починю.
Он взял Дашу и пошёл на кухню, где в ящике под раковиной лежали отвёртки, молоток и старый тюбик суперклея, который мать покупала ещё в прошлом году, чтобы приклеить отвалившуюся подошву на зимнем сапоге. Тюбик был почти сухой. Егор выдавил его до последней капли, но клей, вместо того чтобы скрепить пластмассу, просто растёкся жирной прозрачной лужицей. Он попробовал скотч, но скотч не держался на гладкой поверхности. Изолента тоже не помогла: голова перевешивала и заваливалась назад, как у пьяного человека, который пытается удержать равновесие.
Ксюша смотрела на всё это из своей комнаты и больше не плакала. Она просто сидела, поджав под себя одеяло, и молчала.
— Слушай, — сказал Егор, возвращаясь к ней через час бесплодных попыток. — Я тебе новую куплю. Такую же. Один в один.
— Не надо, — ответила Ксюша и отвернулась к стене.
— Почему?
— Потому что это будет не она.
— Да какая разница? — Егор начинал заводиться. — Такая же кукла, такое же платье, такие же волосы. Ты даже не заметишь.
— Замечу, — Ксюша говорила в стену. — Это чужая кукла будет, а не Даша. Не надо.
— Да какая разница! — вскипел Егор.
Ксюша повернулась, села, посмотрела на брата взрослым взглядом.
— Если Даша поправится, я тоже поправлюсь. Мы с ней одинаковые. Когда у неё рука сломалась, у меня колени заболели. Это уже проверено. Если она умрёт, я тоже умру. А если вылечится, я встану и пойду.
— Не говори глупостей, — сказал Егор, но Ксюша уже снова легла и натянула одеяло до самого носа.
Он вышел из комнаты, сел на диван и задумался. В голове крутились две мысли. Первая: «Она же не серьёзно, это детские фантазии». И вторая: «А вдруг серьёзно?»
С этого момента началась охота.
Егор знал, что мама денег на новую куклу не даст. Во-первых, потому что денег не было. Зарплату в супермаркете, где мать работала кассиром, платили два раза в месяц, а мама ещё умудрялась откладывать на лекарства для Ксюши. Егор как-то видел чек из аптеки и чуть не присвистнул: одна упаковка таблеток стоила две с половиной тысячи.
Просить у матери три тысячи на куклу было бессмысленно и даже подло. Егор это понимал и поэтому решил, что справится сам.
Первым делом он сфотографировал Дашу на телефон. Камера у него была так себе, но рыжие волосы, голубое платье и зелёную точку на щеке разобрать было можно. Потом он сел за ноутбук, который грузился минут по десять и жужжал, как трактор на холостом ходу, и начал искать.
Интернет работал через мобильный модем, страницы открывались с таким скрипом, что Егор успевал сходить на кухню за водой и вернуться, пока загружалась очередная картинка. Он сидел так часа три, перебирая сайт за сайтом, и уже почти отчаялся, когда наткнулся на частное объявление в другом районе города. Женщина продавала куклу — точно такую же, новую, в коробке. Русые волосы, голубое платье в горошек, даже выражение лица то же — слегка придурковатое и удивлённое. Цена стояла три тысячи рублей. Без торга.
Егор переписал номер телефона в блокнот, хотя понимал, что звонить пока рано: денег у него не было вообще. Точнее, были — сто пятьдесят рублей, которые мама давала ему на неделю, но это даже не десятая часть нужной суммы.
Тогда он сел и составил план.
План был простой и отчаянный, как всё, что придумывают в двенадцать лет, когда очень нужно, а возможностей нет. Егор решил, что будет копить. Сам. По рублю, по десять, по пятьдесят — сколько получится. Он высчитал, что если в день у него будет выходить хотя бы по сто пятьдесят рублей, то за три недели он соберёт нужную сумму. Три недели — это много. Ксюша может не дождаться.
Значит, надо быстрее.
Он начал на следующий же день. В школе, на большой перемене, Егор, вместо того чтобы идти в столовую, остался в классе. Лёшка Дронов, его сосед по парте, сразу заподозрил неладное, потому что Егор никогда не пропускал обед. Он вообще любил поесть, и все это знали.
— Ты чего? — спросил Лёшка, заглядывая в класс через пять минут после звонка.
— Не хочу, — сказал Егор, не оборачиваясь.
— Врёшь. Ты всегда хочешь. У тебя деньги кончились, что ли? Так я занять могу, отдашь потом.
— Не надо.
— Ну как знаешь. — Лёшка пожал плечами и ушёл, но через минуту вернулся с двумя булочками и сунул одну Егору в руку. — Держи. А то сдохнешь тут от голода.
Егор взял булочку. Он не любил быть должным, но голод пересилил гордость. Съел быстро, почти не жуя, и сразу стало легче. И от еды, и от того, что Лёшка ничего не спросил.
Через неделю такой экономии Егор понял, что на одной столовой далеко не уедешь. Сэкономленные двадцать рублей в день — это не деньги, это слёзы. Нужно было искать способы заработать, а заработать в одиннадцать лет можно было только одним способом: помогать тем, кто готов за это платить.
Первой в списке оказалась соседка снизу, Вера Степановна. Ей было под семьдесят, она ходила с палкой и почти не выходила из квартиры, потому что спускаться с третьего этажа без лифта было для неё сложно. Егор знал её с детства, она иногда сидела с ними, когда мама работала в праздники, и пекла совершенно несъедобные ватрушки. Вера Степановна жила одна, и единственным живым существом, которое скрашивало её дни, была толстая такса по кличке Персик.
В тот день Егор постучался к ней после школы, постоял на пороге, собираясь с духом, и сказал, что может выгуливать Персика, если надо.
— Чего это ты вдруг? — Вера Степановна прищурилась и посмотрела на него так, будто видела насквозь. — Раньше тебя не допросишься было. Случилось чего?
— Да нет, просто так, — Егор старался говорить небрежно, но получилось плохо. — Деньги нужны. Я честно, за работу.
Вера Степановна помолчала, потом отступила в глубь квартиры и махнула рукой:
— Заходи. Чай будешь?
Они сидели на кухне, и Егор, давясь горячим чаем, рассказал ей всё. Про Ксюшу, про куклу, про объявление в интернете и про три тысячи, которых нет и не предвидится. Вера Степановна слушала, подперев щёку рукой, и лицо у неё было такое, будто она смотрит кино, которое уже видела и знает, чем всё кончится.
— Значит, так, — сказала она, когда он замолчал. — Персика выгуливать будешь три раза в неделю. Плачу по полтиннику за выход. Ещё можешь в аптеку мне ходить и за хлебом. Это по двадцать рублей сверху. И мусор выносить каждый день. Итого, если сложить, рублей триста в неделю набежит. Идёт?
Егор кивнул.
— И вот ещё что, — Вера Степановна поднялась, подошла к шкафу и достала оттуда старый, потрёпанный кошелёк. — Аванс за первую неделю. Но смотри у меня: если пропустишь хоть день, вычту. Понял?
Она протянула ему триста рублей. Егор взял деньги и почему-то покраснел. Ему казалось, что брать деньги у старого человека стыдно, но Вера Степановна только хмыкнула и сказала, что стыдно должно быть тем, кто сидит сложа руки, а он не сидит.
С этого дня началась его двойная жизнь.
В школе он по-прежнему был Егором — обычным пацаном с последней парты, который списывал математику у Лёшки и получал тройки по русскому за то, что вечно забывал про запятые. Учителя не обращали на него особого внимания, и он этим пользовался. На переменах он теперь не ходил в столовую, а сидел в классе и делал вид, что читает, хотя на самом деле просто ждал, когда закончится обед, чтобы никто не заметил, что он не ест. Лёшка, правда, всё равно замечал и каждый раз приносил ему то яблоко, то булку, и Егор брал, потому что отказываться было уже глупо.
После школы он шёл к Вере Степановне, выносил мусор, выгуливал Персика, который на поводке шёл так, будто делал Егору величайшее одолжение, и бежал в аптеку. Иногда соседка просила его сходить в магазин за молоком или хлебом, и тогда он получал ещё немного сверху, и каждый вечер, ложась спать, пересчитывал деньги и прятал под матрас.
Через десять дней у него было тысяча четыреста рублей. Это было почти половина, но Ксюше становилось хуже. Она почти перестала есть и лежала в кровати лицом к стене. А когда Егор пытался с ней заговорить, отвечала односложно или не отвечала вовсе.
Мама вызвала врача повторно. Врач пришёл, посидел у Ксюшиной кровати минут двадцать, послушал дыхание, пощупал суставы и тихо сказал матери в коридоре, но Егор всё равно услышал, потому что стоял за дверью:
— Состояние не улучшается. Я рекомендую все-таки купить те препараты.
Мама молчала. Егор слышал, как часто и тяжело она дышит, будто ей самой не хватает воздуха.
— У меня нет денег, они слишком дорогие, — сказала она наконец.
— Надо найти, — сказал врач.
— Найду, — не сказала, а простонала мама.
Врач вздохнул и ушёл.
На следующий день Егор решил, что тянуть больше нельзя. Нужно было ускоряться.
И судьба будто смилостивилась над ним. Именно в этот день он нашёл смятую купюру в пятьсот рублей. Она валялась в луже у входа в метро, мокрая и грязная, и никто её не подбирал, потому что думали, что это фантик. Егор поднял её, разгладил на колене и засунул в карман, и сердце у него колотилось так, будто он совершил преступление.
Дома он аккуратно просушил купюру на батарее, положил под матрас и пересчитал остальное. Получалось тысяча девятьсот. Ещё тысяча сто, и можно звонить продавцу.
И тут случилось непредвиденное.
Вера Степановна заболела. У неё поднялось давление, и ее увезли в больницу. Персика забрала племянница пожилой женщины. Егор остался без основного источника дохода и понял, что теперь точно не успеет.
Он сидел на подоконнике в подъезде и кусал губы, чтобы не расплакаться. Тысяча девятьсот рублей. Ещё тысяча сто. Где взять тысячу сто за неделю, он не представлял. Можно было попросить у Лёшки, но Лёшка таких денег не имел, у него в семье тоже считали каждую копейку. Можно было попросить у матери, но ей и так нужно покупать дорогое лекарство.
Выход нашёлся через два дня и совсем не с той стороны, откуда Егор его ждал.
В школе началась неделя дежурств, и классная руководительница, Мария Петровна, попросила нескольких человек задержаться после уроков, чтобы помочь в библиотеке. Школьная библиотека переезжала в новый кабинет, и нужно было перенести и расставить несколько сотен книг. Работа была пыльная, утомительная и совершенно бесплатная, поэтому добровольцев не нашлось. Мария Петровна набирала «волонтёров» по списку, методом тыка.
Егору выпало дежурить во вторник и среду. Во вторник он молча таскал коробки с книгами, чихал от пыли и думал о том, что теряет время, которое мог бы потратить на поиски заработка, но в среду всё изменилось.
Мария Петровна зашла в библиотеку, когда Егор расставлял энциклопедии на верхнюю полку, и какое-то время просто стояла в дверях и смотрела на него. Егор чувствовал этот взгляд спиной и оттого расставлял книги особенно медленно.
— Егор, — сказала она наконец. — Можно тебя на минутку?
Он спустился со стремянки, вытер руки о брюки и подошёл. Мария Петровна была не старой ещё женщиной, лет сорока пяти, но выглядела старше из-за того, что вечно ходила в каких-то бесформенных серых кофтах и стягивала волосы в тугой пучок. Глаза у неё были внимательные и не злые. Но Егор её всё равно побаивался.
— Что с тобой происходит в последнее время? — спросила она напрямую.
— А что со мной происходит?
— Ты похудел, не ешь в столовой. На уроках ты отсутствуешь, даже когда сидишь за партой. Я понимаю, что у вас дома непростая ситуация с сестрой, но если тебе нужна помощь, ты можешь мне сказать. Я не кусаюсь.
Егор стоял и молчал. Ему вдруг стало очень жарко, хотя в библиотеке было прохладно. Он не знал, с чего начать и стоит ли вообще начинать. А Мария Петровна продолжала внимательно смотреть на него.
И тогда он рассказал.
Всё. Про куклу, про Ксюшу, про то, как она сказала, что поправится, только если поправится Даша, про три тысячи, про Веру Степановну, про Персика, про смятую пятисотку в луже. Про то, что он не успевает и боится, что Ксюша действительно не встанет, если он не принесёт ей эту дурацкую куклу прямо сейчас. Он говорил проглатывая окончания слов и размазывая пыль по щекам.
Мария Петровна сняла очки, протёрла их о рукав кофты, снова надела и сказала:
— Сколько тебе не хватает?
— Тысяча сто. Вернее, уже девятьсот пятьдесят, я вчера ещё пятьдесят получил. Соседу помог мебель перетащить.
— Я тебе дам недостающее.
— Я не возьму, — сказал Егор. — Это неправильно. Вы учитель, вы не должны.
— Я не дам тебе деньги просто так, — перебила она его. — Ты отработаешь. Здесь, в библиотеке. Книги нужно не только расставить, но и подклеить, и каталог обновить. Работы много, я одна не справляюсь уже вторую неделю. Будешь приходить после уроков, помогать мне, а я буду платить. Это честная сделка. Идёт?
Егор подумал, что она всё равно его обманывает. Никакой работы, скорее всего, нет, она просто придумала повод дать ему деньги, но спорить не стал. Он кивнул.
В тот же вечер он позвонил продавцу.
Женщина на том конце провода говорила быстро и деловито. Да, кукла ещё не продана. Да, цена та же — три тысячи. Да, можно подъехать в любой день, только предварительно позвонить. Егор записал адрес на тетрадном листке и положил в карман.
До выходных он отработал три дня в библиотеке и в субботу утром, дождавшись, пока мама уйдёт на смену, собрался ехать.
Ксюшу он оставил под присмотром Веры Степановны, которая сбежала из больницы, как только ей полегчало, и теперь сидела у них в комнате, вязала носки и рассказывала Ксюше про то, как в молодости работала на заводе и влюбилась в начальника цеха. Ксюша отвечала по-прежнему вяло.
Егор положил деньги в рюкзак, туда же — сломанную Дашу для образца, хотя он и так знал, как выглядит нужная кукла, и вышел.
Ехать нужно было долго. Сначала на автобусе до метро, потом на метро до конечной, потом на маршрутке ещё остановок десять. В маршрутке было душно и тесно, и Егор сидел, прижимая рюкзак к животу, и боялся, что у него украдут деньги или что он перепутал адрес, или что куклу уже продали, пока он ехал. Он прокручивал в голове разные варианты и от этого нервничал ещё больше.
Район оказался незнакомым. Серые панельные дома, чахлые деревья вдоль дороги, разбитая детская площадка с покосившейся горкой. Нужный дом стоял в глубине двора. Подъезд был тёмный и пах сыростью и кошками. Егор поднялся на пятый этаж и позвонил.
Дверь открыла женщина в домашнем халате, с бигуди в волосах. Она окинула Егора быстрым взглядом и хмыкнула:
— Покупатель, что ли? Деньги принёс?
— Принёс.
— Ну заходи. Не разувайся, у меня не убрано.
Квартира была заставлена вещами так, что приходилось пробираться боком. В углу громоздились коробки с обувью, на стульях лежали какие-то тюки, на подоконнике стояли банки с закатками. Женщина провела его в комнату, где на столе, заваленном хламом, стояла коробка с куклой.
Егор подошёл и замер.
Это была она. Даша, только новая. Те же русые волосы, ещё пушистые, не свалявшиеся. То же голубое платье в белый горошек, яркое, не выцветшее.
— Ну, что смотришь? Бери, — сказала женщина.
— Можно я её из коробки достану? — спросил Егор.
— Доставай.
Он вытащил куклу, повертел в руках, осмотрел руки и ноги, проверил, как крепится голова. Потом достал из рюкзака сломанную Дашу, положил их рядом и какое-то время просто смотрел на обеих. Старая и новая. Больная и здоровая. Мёртвая и живая.
— Надо платье переодеть, — сказал он, оборачиваясь к женщине. — Оно не должна быть новым.
Женщина уставилась на него.
— Зачем?
— Это не для меня. Для сестры. Она думает, что её кукла болеет, и если кукла поправится, она тоже поправится. Если сестра увидит новое платье, она поймёт, что это другая кукла. Понимаете? Мне нужно, чтобы она была похожа на старую. Чтобы никто не догадался.
Женщина покачала головой.
— Давай сюда свою куклу, — сказала она.
Егор протянул ей сломанную Дашу. Женщина повертела её в руках, хмыкнула и осторожно, почти нежно, переодела новую куклу в старое платье. Потом взъерошила новой кукле волосы, чтобы они не казались такими гладкими. Принесла с другой комнаты зелёный маркер и аккуратно поставила точку на левой щеке. Точь-в-точь там же, где она была у старой.
— Вот, — сказала она, протягивая Егору готовую куклу. — Теперь не отличишь.
— Спасибо, — сказал Егор.
— Деньги давай.
Он достал из рюкзака деньги — мятые купюры и горсть мелочи, заработанные за три недели, — и выложил на стол. Женщина пересчитала, кивнула. А когда он уже стоял в дверях, вдруг окликнула:
— Эй, парень. Как сестру-то зовут?
— Ксюша.
— Передай Ксюше, что кукла здорова. И пусть сама выздоравливает.
Егор ехал обратно в маршрутке, прижимая к себе рюкзак с куклой. Ему казалось, что он везёт не кусок пластмассы, а что-то гораздо более ценное — донорское сердце или редкое лекарство, от которого зависит жизнь.
Дома было тихо. Вера Степановна дремала в кресле перед телевизором, а Ксюша спала, сунув кулак под щёку.
Егор тихо, стараясь не скрипеть половицами, подошёл к сестре. Достал из рюкзака новую Дашу в старом платье, с растрёпанными волосами и зелёной точкой на щеке, и посадил на подушку рядом со спящей сестрой. Кукла сидела и в полумраке комнаты она была точь-в-точь как старая.
Он постоял ещё минуту, глядя на Ксюшу, которая неспокойно дышала во сне, потом вышел в коридор.
Вера Степановна вышла следом за ним.
— Купил?
— Купил.
— Молодец. Иди поешь, я там супу сварила.
Он съел суп и лёг на диван, и вдруг навалилась такая усталость, какой он не чувствовал никогда в жизни. Ему казалось, что он не спал месяц и пробежал марафон, хотя на самом деле он просто купил куклу. Просто купил и привёз её через полгорода. Просто сделал то, что должен был сделать.
Утром его разбудила Ксюша. Она стояла в дверях его комнаты, босая, в ночной рубашке, и держала в руках Дашу.
— Егор, — сказала она. Голос у неё дрожал. — Смотри. Она поправилась.
Егор сел на диване, протёр глаза и сделал вид, что ничего не знает.
— Как это?
— Не знаю. Утром просыпаюсь, а она целая. И рука на месте, и голова не болтается. Я её повертела, посмотрела — всё целое. Даже точка на месте.
— Ну вот видишь, — сказал Егор. — Я же говорил, что она поправится.
— Ты не понимаешь, — сказала Ксюша и вдруг улыбнулась. Это была первая улыбка за последние две недели, и от неё у Егора перехватило дыхание. — Если она поправилась, значит, и я поправлюсь.
— Конечно, поправишься, — сказал он, и получилось грубее, чем он хотел, но говорить нормально не выходило.
Ксюша повернулась и пошла обратно в свою комнату, и шла она сама, не держась за стены.
Когда мама вернулась с работы, она застала Ксюшу сидящей на кухне. Ксюша держала в одной руке Дашу, а другой ела суп. Мать остановилась в дверях и несколько секунд просто смотрела на них.
— Ты встала, — сказала она.
— Ага.
— Сама?
— Сама. Мы с Дашей решили, что хватит валяться.
Мама перевела взгляд на куклу, потом на Егора, который сидел тут же и делал вид, что читает учебник. Она ничего не сказала, но посмотрела так, что Егор понял: она все поняла.
Ночью, когда Ксюша уснула, мать подошла к сыну, села на край кровати и спросила тихо:
— Где ты взял деньги?
— Заработал.
— Где?
— У Веры Степановны. И в школе помогал. В библиотеке.
Мать помолчала, потом провела рукой по его волосам коротко, почти невесомо.
— Дурачок ты мой, — сказала она. — Я ведь могла занять. Зачем сам-то?
— Ты бы не поняла, — сказал Егор.
Мама ещё помолчала. Потом встала, одёрнула кофту и сказала в дверях, не оборачиваясь:
— Завтра повезу Ксюшу в больницу. Я купила это дорогущее лекарство и ее там прокапают.
И вышла, а Егор остался лежать в темноте и думать, что три тысячи рублей — это, оказывается, не такие уж большие деньги, если знать, на что ты их тратишь.
---
Ксюшу положили в больницу. Она пролежала там почти месяц, но когда вернулась, уже ходила сама и почти не хромала. Врачи сказали, что обострение сняли, но нужно будет наблюдаться ещё долго, возможно, всю жизнь, и мать кивнула и сказала, что они справятся.
Даша всё это время была рядом с ней, в палате. Новая Даша, с зелёной точкой на левой щеке и растрёпанными волосами, которую Ксюша так и не отличила от старой.
Сломанную куклу Егор хотел выбросить, но не выбросил. Он положил её в шкаф, подальше, и иногда, когда никто не видел, доставал и смотрел на треснувшую шею и оторванную руку. Ему казалось, что эта кукла — свидетель. Что она единственная знает правду и может рассказать, если захочет. Но она молчала и только смотрела на него круглыми пластмассовыми глазами, в которых не было ничего, кроме дурацкого удивления.
Через полгода Ксюша пошла в школу. В первый же день она взяла Дашу с собой и посадила в рюкзак, но к концу уроков забыла её достать и больше никогда не брала в школу. Только дома, когда делала уроки или смотрела телевизор. Даша сидела рядом, и Ксюша иногда поворачивалась к ней и говорила:
— Видишь, мы справились.
И Егор, слыша это, отворачивался к стене и закрывал глаза. Ему было тринадцать лет, и он уже знал, что такое ответственность, и ещё знал, что никогда в жизни не расскажет Ксюше правду. Потому что есть тайны, которые должны хранить вечно.
Он так и не узнал, догадалась ли Ксюша. Она никогда не спрашивала.