Она пробудилась от тишины.
Не от света, не от голосов — от той особенной, звенящей тишины, какая бывает только в комнатах, где кто-то долго и мучительно боролся за жизнь, а потом вдруг перестал бороться и просто остался.
Часть первая, в которой Хюррем пробуждается через аромат забытых надежд
Хюррем лежала неподвижно, и веки её, тяжёлые, как свинцовые пластины, не желали подниматься. Она чувствовала своё тело — чужое, слабое, будто выпитое до дна, — и не знала, принадлежит ли оно ей или уже кому-то другому.
Первое, что вернулось к ней этим утром, был запах. Тонкий, едва уловимый аромат розовой воды, смешанный с запахом клевера. Он был ей знаком до боли, до слёз.
Хюррем открыла глаза.
Потолок над ней — высокий, сводчатый, с тончайшими арабесками, в которых золотые завитки переплетались с лазоревыми — казался чужим, будто она смотрела на него из-под воды, сквозь толщу времени, которая отделяла её от самой себя.
Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотные занавеси из персидского шёлка, ложились на пол длинными, косыми полосами. Ткань, тонкая и струящаяся, была расшита серебряными нитями — тонкие ветви с цветами — и свет, проходя через неё, окрашивался в тёплые, медовые тона, создавая в комнате золотистое сияние.
Вдоль стен, на низких резных столиках из чёрного дерева, инкрустированных перламутром и черепаховым панцирем, лежали книги. Их было много — разного размера, в разных переплётах, от самых простых, кожаных, до тех, что были украшены золотым тиснением и драгоценными камнями. Здесь были и Коран, и сборники стихов на персидском и арабском, и труды древних философов, и даже несколько медицинских трактатов, которые она изучала с особым интересом. Некоторые из них были подарены султаном, и на их форзацах сохранились его пометки — короткие, тёплые слова, обращённые только к ней. Другие она велела привезти сама, ей доставляли редкие экземпляры из-за границы. Арабский и персидский языки она выучила уже здесь, в гареме, и теперь могла читать в подлиннике.
Рядом с книгами, на отдельном столике, стояли её письменные принадлежности. Тонкая бумага, привезённая из Венеции. Чернильница из тёмно-синего стекла, с золотой крышкой, в которой хранились чернила с шафраном, придававшие письму едва уловимый, пряный аромат. И несколько гусиных перьев, аккуратно подрезанных — она писала много, когда султан был в походах, и каждое письмо было не просто вестью, а маленьким произведением искусства, которое она украшала тонкими рисунками на полях.
Взгляд Хюррем рассеяно скользил по всем этим предметам, не задерживаясь ни на чём. Она чувствовала, что сегодня ей уже гораздо лучше, чем вчера. Ей хотелось прислушаться к своим ощущениям, и вспомнить, что же так беспокоит её...
На низкой тахте, покрытой алым бархатом с золотой каймой, лежали принадлежности для вышивания Хюррем. Деревянный каснак — круглая, гладко отполированная рама, на которой была натянута тонкая шёлковая ткань цвета слоновой кости . На ткани уже были видны очертания будущей картины — нежные тюльпаны и гвоздики. Вышивка была начата ещё до беременности, и теперь, глядя на неё, Хюррем вспомнила, как сидела здесь, в этом кресле, за несколько дней до родов, и выводила иглой один стежок за другим.
Рядом с каснаком, в открытой шкатулке из сандалового дерева, лежали нити. Их было так много, что они напоминали радугу, застывшую в шёлковых завитках. Тонкие, блестящие, яркие — алые, как кр.овь, синие, как ночное небо, зелёные, как весенняя листва, золотые, как солнечные лучи. Каждая из них была выбрана с особым вкусом, каждая подходила для определённого узора. Рядом лежали иглы — тонкие, почти невесомые, и несколько напёрстков, один из которых, серебряный, с гравировкой в виде крошечных лилий, был подарен ей валиде несколько лет назад.
В другой шкатулке, поменьше, хранились образцы ойа — тончайшего игольного кружева, которым украшали платки и покрывала . Хюррем любила это искусство, которое требовало терпения и мастерства, и часто заказывала лучшие изделия у мастериц. Ойа была не просто украшением — она была языком, на котором женщины говорили о том, что иногда нельзя было сказать словами. Каждый узор, каждый цветок имел своё значение.
Хюррем смотрела на вышивку, и глаза её наполнялись слезами. Она вспоминала, как много времени проводила за этим занятием — потому что это было её утешением, её способом быть собой. Когда она вышивала, она могла забыть об интригах, о страхах, о тех, кто желал ей зла. Она могла просто быть женщиной, которая создаёт красоту.
Она перевела взгляд на стены. На них, в тяжёлых резных рамах, висели другие вышивки — те, что она уже закончила. Одна из них, самая большая, изображала цветущий сад, каждый лепесток на ней был вышит так тщательно, что казался живым. Взгляд Хюррем надолго задержался на этой вышивке, перемещаясь от одного перелива золотой нити до другого.
В углу, на высоком столике, стояла большая серебряная чаша, полная сухих цветов — лаванды, роз, жасмина. Нежные ароматы наполняли покои, так как каждое утро свежесрезанные цветы из дворцового сада добавляли в воду для омовения.
Рядом с чашей стоял небольшой поднос, на котором лежали несколько фигурок из слоновой кости — подарки султана, привезённые из разных стран. Там были и изящные шахматные фигуры, и крошечные статуэтки животных. Она не играла в шахматы, но эти фигурки были для неё напоминанием о том, что мир велик и разнообразен, и что она, несмотря на все стены гарема, всё ещё была частью этого мира.
И ещё одна вещь — та, что никогда не оставляла её равнодушной. На низком столике у самого изголовья стоял поднос, на котором дымилась маленькая чашка. Кофе.
Когда ароматный дым йеменских зёрен ещё только начинал просачиваться сквозь строгие запреты империи, Хюррем случайно узнала о таинственном напитке, воспеваемом караванщиками в Дамаске и шепотом — в коридорах самого Топкапы. Это был не просто отвар, а запретное зелье бодрости, за которое в Каире грозило суровое наказание. Её первая, случайная чаша была плодом дворцовой дипломатии и купеческой смекалки: редкий дар от сирийского купца, искавшего покровительства у могущественной фаворитки, тайно провезённый через все кордоны в драгоценном ларце вместе с шелками и специями.
Вкус был дерзким, горьким и сладким одновременно — как сама власть. В тот миг, согревая в ладонях крошечную фарфоровую пиалу, Хюррем поняла, что этот контрабандный нектар станет её любимым напитком. Сулейман сначала пытался запретить, но потом разрешил, видя, что это приносит ей радость. Аромат этого напитка был для неё символом того, что она жива, что она может чувствовать, что она — не просто тень, не просто рабыня, а женщина, у которой есть свои желания, свои привычки, своя жизнь.
Хюррем смотрела на всё это — на книги, на вышивку, на фигурки, на чашку кофе — и думала о том, что всё это было частью её. Всё это было создано или выбрано ею, и каждый предмет хранил в себе частичку её души.
Она попыталась пошевелить рукой — и не смогла. Тело не слушалось, будто кто-то налил в него свинца. Только пальцы, кончики пальцев дрожали.
Служанка, стоявшая у изголовья, заметила движение. Увидев, что госпожа открыла глаза, она сначала замерла, а потом прошептала:
— Госпожа? Вы... вы слышите меня?
Хюррем не могла говорить. Горло издало только слабый, похожий на стон звук. Но глаза её, те самые, что когда-то заставляли султана забывать обо всех делах, теперь смотрели на служанку с такой напряжённой мольбой, что та поняла без слов.
— Шехзаде, — сказала служанка, — Шехзаде жив, госпожа. С вашим сыном всё в порядке!
Хюррем на мгновение прикрыла глаза, затем опять посмотрела на девушку. Та присела на колени перед кроватью и почтительно доложила, что и со старшими детьми всё хорошо, что все с нетерпением ждут её выздоровления.
Увидев, что Хюррем слегка кивнула головой, служанка вскочила и выбежала из комнаты, оставив дверь открытой. Хюррем слышала, как она кричит в коридоре:
— Госпожа пришла в себя! Госпожа открыла глаза!
Через несколько минут в комнату поспешно вошла Фатма-ханым, уставшая, но довольная, она склонилась над ней и пощупала пульс.
— Слава Аллаху, — прошептала она. — Слава Аллаху.
Хюррем снова попыталась заговорить, и на этот раз ей это удалось. Голос её, слабый, как дыхание угасающей свечи, прозвучал в тишине комнаты:
— Мой сын... как он? Он... он в порядке?
Фатма-ханым замялась, и Хюррем увидела, как беспокойно руки повитухи стали разглаживать складки платья.
- Поздравляю, госпожа! У вас чудесный шехзаде, у него отменный аппетит, Девлетшах хатун не сводит с него глаз день и ночь. Я сейчас же позову кормилицу, она принесёт вам сына и радость этой встречи даст вам новые силы!
Лицо Хюррем просветлело. А Фатьма ханым облегчённо вздохнула, понимая, что сейчас ещё не время вываливать на мать все новости о её ребёнке.
Часть вторая, в которой Шехрибан-ханым мечтает об одном дне без происшествий, а Сюмбюль-ага демонстрирует чудеса актёрского мастерства
Тем же утром Шехрибан-ханым, едва успев проглотить чашку щербета с календулой — горького, как её настроение, — уже неслась по коридорам Старого дворца с такой скоростью, будто за ней гнались все джинны ада, вместе взятые. Коридоры Эски Сарая в этот час напоминали растревоженный улей, и кетхуда-кадын, привыкшая держать всё под контролем, чувствовала себя пчеловодом, у которого вдруг сбежали все пчёлы.
Всё шло из рук вон плохо. Сначала — та мёртвая птица на подушке Хюррем Султан, из-за которой чуть не погибли и мать, и дитя. Потом — аресты, казни, бесконечные подозрения. И теперь — это тело в бочке с мёдом, обнаруженное в самый разгар празднований по случаю имянаречения шехзаде. Кто-то явно орудовал у них под носом, но поймать этого кого-то не представлялось возможным.
Шехрибан-ханым остановилась у дверей кухонного крыла и прижала виски кончиками пальцев. Голова раскалывалась. Во время подробного доклада об осмотре в медовой кладовой Синануддин ага поделился с валиде мыслями, что Айше, скорее всего, была той самой девушкой, которая подложила мёртвую птицу в постель Хюррем по чьему-то приказу. И теперь следовало выяснить, кто же отдал этот приказ. Но допросы ничего не давали, обыски тоже, а единственная, кто мог бы знать что-то важное, лежала мё.ртвая в кладовой с гребнем в руке.
Валиде впрочем скептически отнеслась к этой версии, но велела тщательно расследовать всё, что касалось Айше: кто она, откуда, когда её видели в последний раз, с кем разговаривала. Шехрибан-ханым, скрепя сердце, вынуждена была признать, что это расследование отнимало у неё всё время, которое она привыкла тратить на порядок в гареме.
— Эй, ты! — крикнула она пробегавшей мимо служанке, которая чуть не опрокинула поднос с глиняными чашками. — Глаза на месте держи! А ты, — она повернулась к черному евнуху, стоявшему у дверей, — почему здесь так грязно? Кто будет мыть полы? Я же говорила, чтобы убирали два раза на дню!
Евнух, огромный, как скала, с лицом, не выражающим ни одной эмоции, низко поклонился и что-то пробормотал, но Шехрибан-ханым уже неслась дальше, потому что времени на пустые разговоры у неё не было.
Она повернула за угол и в этот момент почувствовала, что кто-то настойчиво движется за ней следом. Она ускорила шаг — тень не отставала. Она замедлилась — тень замедлилась тоже.
— Сюмбюль-ага, — сказала она, не оборачиваясь, и голос её звучал так, будто она обращалась к назойливой мухе, которую никак не удавалось прихлопнуть, — ты не мог бы заниматься своими делами и оставить меня в покое?
Всё утро этот человек раздражал её своими назойливыми разговорами, мало того, что он постоянно исчезал в самый нужный момент, так он ещё и появлялся в самое неподходящее время.
— Шехрибан-ханым, — Сюмбюль поравнялся с ней и в очередной раз бодро зашагал рядом, не отставая ни на шаг, — я как раз занимаюсь своими делами. И мои дела требуют, чтобы я обсудил с вами одну крайне важную тему.
— Какую же? — спросила она ледяным тоном, хотя уже догадывалась, о чём пойдёт речь.
— О новой лекарше, — ответил Сюмбюль с таким видом, будто говорил о конце света. — Вы видели, что она творит? Отравление халвой — прямое тому доказательство. Она не знает, какие травы давать, в каких пропорциях, как отличить отравление от простого несварения. Если так пойдёт дальше, мы скоро будем хоронить не только служанок, но и всех, кто рискнёт отведать дворцовой кухни.
Шехрибан-ханым вздохнула. Она и сама заметила, что девушка, которую поставили на место арестованной Чичек, была неопытна и не знала, как действовать в сложных случаях. Но слова Сюмбюля всё равно раздражали.
— Сюмбюль-ага, — ответила она, стараясь говорить терпеливо, — я знаю, что Алтынаджак-хатун не справляется. Но что ты предлагаешь? Вернуть Чичек?
Кетхуда-кадын ускорила шаг в надежде, что Сюмбюль отстанет от неё, но не тут-то было.
— Шехрибан-ханым, вы же знаете Чичек. Она лучшая травница в гареме. Она спасла не одну жизнь. И она помогла бы сейчас, если бы…
— Если бы её не приговорили к казни, — закончила Шехрибан-ханым сухо, не сбавляя шага. — Сюмбюль-ага, ты же знаешь приказ Валиде. Чичек под подозрением. Никто не будет просить о помиловании для той, кто мог подложить мёртвую птицу.
— Да она не подкладывала! — воскликнул Сюмбюль.
Шехрибан-ханым чуть не подпрыгнула от резкого голоса Сюмбюля , она почувствовала , что начинает задыхаться от быстрой ходьбы .
— Вы же сами знаете, что это сделала Айше. И она была подкуплена. Кем-то, кто до сих пор на свободе.
— Я знаю только то, что знаю, — ответила Шехрибан-ханым. — И я не буду вступаться за Чичек. Даже если она невиновна в покушении на Хюррем Султан...
— Вы ведь понимаете, что гарем остался без лучшей лекарши.
Шехрибан-ханым остановилась , чтобы перевести дух, раздражение закипало в ней с новой силой.
— Сюмбюль-ага, мне кажется, или тебя слишком сильно заботит судьба этой женщины? Я понимаю, что она хорошая травница, но ведь есть и другие причины, по которым ты хочешь её спасти, не так ли?
Сюмбюль на мгновение замялся. Шехрибан-ханым с интересом увидела, как он переступил с ноги на ногу, как провёл рукой по лицу — и в его жестах, обычно таких уверенных, появилась какая-то странная, почти неуклюжая нарочитость.
— Ну, — начал он, понизив голос, — она должна мне деньги. Много денег. Назанимала, негодяйка, а отдавать теперь кто будет!
— Деньги? — переспросила Шехрибан-ханым с явным скепсисом. — Очень странно! Зачем это ей понадобилось? Чичек побрякушками не интересовалась никогда, не болтай ерунды!
Сюмбюль вздохнул — тяжело, даже как-то трагически.
— Она… она увлекается специями, — сказал он.
В голосе его послышалась та особенная интонация, которой он умел придавать своим словам оттенок глубокой, проникновенной правдивости. Поморгав для выразительности, Сюмбюль продолжал вдохновенно врать:
— Вы знаете, что она добавляет их иногда в лечебные чаи? Чичек говорила, что хочет освоить искусство создания изысканных ароматов. И она покупала редкие сорта — настоящие сокровища, которые привозят издалека. Шафран из Кермана, корицу из Цейлона, мускатный орех с островов… А ведь это очень дорогие специи, оооочень дорогие... И вот хатун иногда просила у меня в долг, что ж, я давал ей деньги, даже не думал ведь, что останусь теперь с развязанным поясом.
Шехрибан-ханым покачала головой. Ей показалось, что в его рассказе что-то не сходилось, но она устала спорить.
— Ну, Сюмбюль, подтяни потуже поясок, — сказала она, — теперь ты остался с носом, даже не знаю, как тебе теперь выкрутиться, только вот я уверена, что без денег ты не останешься.
Она развернулась и пошла дальше по коридору, у лазарета кетхуда приказала дежурившим служанкам принести ей отчёт о состоянии больных. Сюмбюль нагнал её и здесь, он открыл было рот для очередной порции аргументов, но Шехрибан хатун замахала на него руками, мечтая прибить прямо на месте.
— Специи, — проговорила Шехрибан-ханым, воздевая очи к высокому сводчатому потолку, где в полумраке едва угадывались остатки старинной росписи. — Специи, Сюмбюль-ага. Сколько же тайн хранят эти стены, если даже лучшая травница гарема, оказывается, грезит о шафране и корице. И это при том, что я помню её вечно с мешочком полыни за пазухой и руками, пропахшими крапивой и ромашкой.
-Эээ, внешность бывает обманчивой, не нужно всегда верить глазам.
Она покачала головой и попыталась свернуть в соседний коридор, ведущий к прачечной, где, по её разумению, должно было уже вовсю кипеть дело. Ей хотелось проверить, как там справляются со стиркой после вчерашнего переполоха, не завалили ли всё грязным бельём, не спят ли прачки. Но Сюмбюль-ага, не унимаясь, снова оказался рядом, начиная тараторить прямо ей в ухо, словно настырный базарный торговец.
— Шехрибан-ханым, вы же помните, как Чичек вылечила вас от мигреней, — продолжал он, не давая ей и секунды передышки. — А ведь тогда вы мучились так, что даже свет масляной лампы казался вам пыткой. Вы не могли ни спать, ни есть. А она дала какой-то отвар, настояла на чём-то... И прошло. Словно рукой сняло. Я это своими глазами видел!
Шехрибан-ханым вздохнула. Это был сильный аргумент. Она действительно помнила те страшные дни, когда голова раскалывалась так, что она готова была разбить её о стену.
— Ну, было однажды, — неохотно признала она, ускоряя шаг, будто надеялась, что Сюмбюль отстанет. — Один раз. И не более того.
— Один раз, говорите? — Сюмбюль фыркнул и чуть ли не забежал вперёд, преграждая ей путь. — А как же та боль в пояснице, которая не давала вам уснуть три ночи подряд? Или ломота в суставах, от которой вы не могли поднять руки? Вы, конечно, можете не признавать этого, но Чичек помогала вам не раз. И не два.
Шехрибан-хаым хотела возразить, но он не дал ей открыть рот.
— И вообще, — продолжал Сюмбюль, и голос его звучал уже почти оскорблённо, — у Чичек наверняка есть свои секретные рецепты, которые только она знала. Я вот искал её записи, да не нашёл. Или вы хотите, чтобы теперь эти рецепты вместе с ней отправились на тот свет?
— Сюмбюль-ага, — ледяным тоном начала Шехрибан-ханым, но он перебил её, уже не стесняясь.
— Я сам, между прочим, уже несколько дней мучаюсь от изжоги, — сказал он.
И голос его прозвучал с такой обидой, будто именно она, Шехрибан-ханым, была виновата в его желудочных страданиях.
— Вы даже не представляете, что это такое! После каждого приёма пищи, даже самого лёгкого, в груди начинает гореть, будто я проглотил раскалённый уголь. А раньше Чичек давала мне отвар — и всё проходило. Я не знаю этого рецепта, никто не знает! И если Чичек умрёт, то я так и буду мучиться до конца своих дней.
Шехрибан-ханым остановилась и посмотрела на Сюмбюля с таким видом, будто он только что сообщил ей, что солнце встаёт на западе.
— Сюмбюль-ага, — сказала она медленно, — ты хочешь сказать, что всё это время ты бегал за мной и уговаривал меня попросить помилования для Чичек только потому, что у тебя изжога?
— В том числе, — ответил Сюмбюль с невозмутимым видом. — Но главное — я хочу получить свой долг обратно. Если она умрёт, кто вернёт мне деньги? Кстати, она говорит, что, может, и отдала бы мне долг, если бы вышла из темницы. Валиде султан так ценит ваше мнение, что вам стоит замолвить словечко. И вы, наконец, избавитесь от меня. А я избавлюсь от изжоги.
Шехрибан-ханым уже открыла рот, чтобы сказать ему всё, что она думает о нём, о его деньгах, о травяных рецептах и о том, что, если он не прекратит ей докучать, она попросит Валиде отправить его в ссылку в далёкий Египет, где он будет пасти верблюдов до конца своих дней, — как в конце коридора показалась запыхавшаяся Джансу.
Джансу была раскрасневшейся, глаза её блестели, а на губах играла та особенная, едва сдерживаемая улыбка, которая появляется у людей, когда они приносят хорошие вести.
— Госпожа! — воскликнула она, подбегая к Шехрибан-ханым и низко кланяясь. — Госпожа, добрые вести! Хюррем Султан нынче гораздо лучше! Она открыла глаза, она говорит!
Шехрибан-ханым на мгновение замерла, а потом её лицо, только что такое хмурое и усталое, озарилось искренней радостью.
— Слава Аллаху, — прошептала она, и в голосе её послышалось облегчение. — Слава Аллаху. Что говорит? Что она просит?
— Она спрашивала о ребёнке, госпожа, — ответила Джансу. — Хюррем султан узнала, как его назвали, и когда ей сказали, что Джихангир, она улыбнулась. Я сама видела, госпожа!
Шехрибан-ханым повернулась к Сюмбюлю, который стоял рядом, едва дыша. Лицо его, только что такое встревоженное, теперь озарилось проблеском надежды.
— Шехрибан-ханым, — сказал он вкрадчивым голосом, — вы слышали? Хюррем Султан приходит в себя. Если она сможет говорить, она сможет заступиться за Чичек. Давайте пойдём к ней вместе.
— Хорошо, видно будет, — сказала она наконец. — Госпоже больше дела нет, как помнить про какую-то несчастную травницу, а ведь она ещё даже не знает о болезни шехзаде. Валиде строго настрого приказала всем молчать об этом...
Все главы истории под названием "Когда загорится Старый дворец" находятся здесь.