Лариса стояла в ванной, привалившись спиной к холодному кафелю, и смотрела на пластиковый стаканчик с тестом, где уже проступила вторая полоса. Четвёртое кесарево, напомнила она себе. Врач в женской консультации после третьего говорила, что каждая новая беременность теперь не просто риск, а почти гарантированная беда. Лариса швырнула стаканчик в ведро и долго мыла руки.
В коридоре загрохотали его шаги. Тяжёлые, хозяйские. Он всегда ходил так, будто пол под ним должен прогибаться.
— Ларка, ты там уснула? Вика опять без сменки в школу пошла, а я ей говорил вчера.
Она вышла из ванной, вытирая руки о полотенце, которое пахло детским мылом и чем-то кисловатым, и столкнулась с мужем в дверях. Денис, с уже заметной лысиной и животом, который он почему-то считал признаком солидности, а не результатом ежевечернего пива перед телевизором, смотрел на неё сверху вниз. Он всегда так смотрел, будто она провинившийся сотрудник.
— Знаю я, — ответила Лариса, отодвигая его плечом. — Сама ей с вечера положила в рюкзак. Она опять вытряхнула. У нее двойка по математике, кстати. Ты бы с ней поговорил, а не орал про сменку.
— А чего я-то? Ты же дома сидишь.
— Я не просто сижу, Денис, а с детьми. У Ксюши зубы лезут коренные. Лизе логопед нужен. И Анюта в девятом классе, у неё ОГЭ на носу. Я не разорвусь — ни поговорить, ни проверить, ни положить.
Он поморщился, словно от зубной боли, и махнул рукой. Разговор о дочерях всегда заканчивался одинаково. Он терял к нему интерес на второй минуте, потому что девочки, по его глубокому убеждению, были не его зоной ответственности. Он их обеспечивал, да, тут не придерёшься — работал начальником смены на заводе, получал прилично, продукты в доме были, одежда-обувь тоже, но всё остальное — уроки, болезни, страхи, слёзы, ссоры с подругами, выбор кружков, покупка прокладок — всё это лежало на Ларисе таким грузом, что иногда она не чувствовала собственного тела, только тяжесть в пояснице и гул в голове.
Она прошла на кухню, включила чайник и села за стол, на котором ещё с завтрака стояли немытые тарелки. Денис вошёл следом, встал у окна, засунув руки в карманы спортивных штанов, и почти торжественным тоном произнёс:
— Я тут подумал… Ксюхе уже четыре. Пора бы и за пятым.
Лариса наливала кипяток в чашку, и струя дёрнулась, плеснув на клеёнку.
— Ты с ума сошёл?
— А чего такого? — он пожал плечами. — Нормальные семьи по пять-шесть детей растят. У Петровича со смены вообще семеро, и ничего, живут, дом построили.
— У Петровича жена не после четырёх кесаревых, — сказала Лариса. — У Петровича жена рожала сама, и ей не вырезали полживота каждый раз. Денис, мне врач сказал — ещё одна беременность, и я могу просто не выдержать. Рубец разойдётся, кровотечение, и всё. Ты хочешь, чтобы дети без матери остались? Ты этого хочешь?
— Врачи всегда перестраховываются, — отмахнулся он. — Ты здоровая баба, в теле. Родишь нормально. А если боишься, поедем в область, там профессор есть, он ведёт сложные случаи.
— Какие сложные случаи? Ты вообще слышишь, что я говорю? — Лариса поняла, что повышает голос. — Дело не в профессоре и не в клинике. Дело в том, что я не хочу больше рожать. Я устала. Мне тридцать семь лет, я четырежды была беременна, я десять лет не вылезаю из памперсов, колик, роддомов и детских поликлиник. У меня нет сил. Понимаешь? Нет сил.
Денис многозначительно молчал. Потом он сел напротив, положил руки на стол — большие, с обломанными ногтями, руки человека, который привык работать с металлом, — и заговорил вкрадчиво, как уговаривают ребёнка принять горькое лекарство:
— Лар, ну ты пойми, у меня должно быть продолжение. Фамилия. Род. Четыре девки... Девки твои замуж выйдут, фамилию сменят, и всё, нет никакого рода. А так был бы сын… Денисович… Понимаешь?
— А ты понимаешь, что пол ребёнка определяешь ты? — она даже засмеялась, но смех получился сухим, как кашель. — Это же элементарная биология, Денис. Это твои сперматозоиды решают, будет мальчик или девочка. Я тут ни при чём. Хоть двадцать раз рожай — если у тебя вырабатываются только Х-хромосомы, будут одни девочки. Сходи к урологу, проверься, может, у тебя там что-то не так.
Он побагровел.
— Ты на что намекаешь, а?! Что я не мужик?! Да я здоров как бык, у меня всё работает! Четыре ребёнка лучшее доказательство! А если ты девок рожаешь, значит, организм твой так настроен, значит, ты виновата! Бабы всегда виноваты, все это знают!
— Кто «все»? — тихо спросила Лариса. — Твоя мама? Твой Петрович? Кто тебе эту чушь в голову вбил?
— Неважно. Важно то, что сын должен быть. И ты мне его родишь.
— А если я не хочу? Если я говорю «нет»? Ты это слово вообще понимаешь? Нет. Н-Е-Т.
Денис откинулся на стуле, скрестил руки на груди и вдруг ехидно улыбнулся, как игрок, который приберёг козырную карту.
— Тогда найду другую. Которая согласится. И будет рожать, пока не родит пацана.
Лариса сначала не поверила. Она даже переспросила:
— Что ты сказал?
— Ты слышала. Другую найду. Молодую, сговорчивую. Которая меня уважает и не будет свои врачебные справки мне под нос совать. Будет сидеть дома, варить борщи и рожать, сколько скажу. А ты иди на все четыре стороны со своими дочерьми.
— Своими дочерьми? — голос Ларисы стал совсем бесцветным. — Они же твои, Денис. Ты их десять лет воспитывал, на руках носил… Анюта на тебя похожа как две капли, характер твой, упрямый… Лизка тебя обожает, она каждый твой звонок ждёт с работы… Ты их вот так просто вычеркнешь?
— А чего их вычёркивать? Пусть живут. Ты же их мать, ты и забирай. Алименты буду платить, я не зверь какой. Но сын у меня будет, Лара. Я так решил.
Она встала, подошла к плите, поправила конфорку, хотя та была выключена, и, не оборачиваясь, сказала в стену:
— У тебя уже кто-то есть, да?
Он не ответил сразу, и эта секундная заминка сказала ей всё.
— Давно? — спросила Лариса, разворачиваясь.
— Какая разница. Год. Может, больше.
— Кто она?
— Женщина одна. Разведённая, без детей. Ей тридцать два, она здоровая. У неё, кстати, бабка семерых родила, так что порода хорошая, плодовитая. Не то что ты.
Лариса истерично рассмеялась.
— Ты её уже на анализы водил? Серьёзно? А меня зачем тогда уговаривал? Две жены, две фабрики по производству наследников? Бизнесмен хренов…
— Не истери, — поморщился он. — Я хочу сохранить семью. Ты моя жена, я тебя люблю, я к тебе привык. Дети наши общие. Но ты должна понять, что мне нужен сын. Это не блажь, это необходимость. Ты роди мне мальчика, и я её брошу. Честное слово, брошу, и заживём как раньше. Только роди.
— А если опять девочка?
— Значит, будешь рожать дальше. Она тоже будет рожать. Кто первый родит пацана, та и жена. Всё честно.
Лариса схватила с сушилки тарелку и запустила в мужа. Тарелка пролетела мимо, врезалась в косяк и разлетелась на куски. Из комнаты тут же раздался голос Лизы: «Мам, что там? Мам!»
— Дура, — спокойно сказал Денис, даже не шелохнувшись. — Собери осколки, а то дети наступят. И подумай над моими словами. У тебя неделя. Если нет, то я подаю на развод, и твои врачебные справки тебе не помогут.
Он вышел из кухни, хлопнул дверью в прихожей и всё стихло.
Вечером, когда девочки были накормлены и уложены, Лариса закрылась в спальне и набрала номер участкового гинеколога, Веры Павловны. Пожилой женщины, которая вела её последние две беременности и знала всю историю.
— Вера Павловна, это Лариса Волкова, простите, что поздно.
— Лара, милая, что у тебя с голосом? Случилось что-то?
— Нет, всё хорошо. Я беременна. Пятая неделя где-то. Сделала тест, потом ещё два, и все положительные. Я записалась к вам на приём на послезавтра, но мне нужно знать сейчас… Вы честно скажите — насколько это опасно? Еще одно кесарево.
В трубке повисла тишина, нарушаемая только дыханием врача — тяжёлым, астматическим, с присвистом.
— Лара, я тебе после третьего говорила: предохраняться жёстко. Рубец у тебя — миллиметр с небольшим. На снимках видно, что ткани истончены, эндометрий плохой, плацента может прикрепиться где угодно, в том числе прямо на шов. Это врастание плаценты, это почти гарантированное кровотечение в родах. Ты понимаешь, чем это пахнет? У нас в районе оборудование не ахти, реанимация слабая, если начнётся ДВС-синдром, мы просто не вытащим тебя. А в область ты не доедешь — скорая три часа идёт.
— Я понимаю. Но муж… Он требует. Говорит, если не рожу сына — уйдёт к другой. А у него уже есть другая, Вера Павловна. Я только сегодня узнала. Потом залезла в его телефон и пришла в ужас от их переписки. Он её содержит, снимает квартиру. Она сейчас беременна, вроде как мальчиком. А мне он говорит — рожай, и всё наладится!
— Господи Боже мой… — выдохнула Вера Павловна. — Лара, милая, да какой сын, ты о чём? Ты о себе подумай, о девочках! У тебя четверо, они без матери останутся, если что! Ты им живая нужна!
— Он говорит — врачи нагнетают.
— Да пусть он сам придёт ко мне на приём, я ему на снимках покажу! Я ему такими словами объясню, что у него волосы дыбом встанут! Муж твой кретин, прости, конечно. Но это же надо — четвёртое кесарево, рубец как папиросная бумага, а он — «рожай»!
Ларисе вдруг стало холодно.
— Вера Павловна, а прерывание? Аборт?
— По медицинским показаниям — да. Я дам заключение, что вынашивание угрожает твоей жизни. Но ты понимаешь, что это окончательно? После четвёртого рубца прерывание — это тоже риск, и потом детей у тебя точно не будет. Вообще. Трубы перевяжут, если на операционный стол ляжешь.
— Я не хочу больше детей, — твёрдо сказала Лариса. — Я хочу вырастить тех, что есть. Я хочу увидеть, как Анюта институт закончит, как Лизка научится выговаривать «р», как Ксюша в первый класс пойдёт. Я жить хочу, Вера Павловна. Просто жить.
— Тогда завтра приходи, я тебя запишу первой. И не тяни, Лара. Каждый день на счету.
Она положила трубку и долго сидела в темноте, глядя на светящийся экран телефона. Потом открыла галерею, скриншоты переписки, которые сделала утром, пока Денис был в душе. «Купи соленой рыбы, ужас как хочется», — писала ему какая-то Карина, и он отвечал: «Куплю, родная, только в субботу, в пятницу смена до ночи. У нас точно пацан?» — «Точно, УЗИ показало. Я ж тебе говорила, я чувствовала. У меня живот остренький». — «Люблю тебя. Ты моя королева».
Королева. Он называл её королевой. Ту, которой тридцать два, у которой нет детей и которая готова рожать, пока не кончится заводской стаж и его терпение. А Лариса отработанный материал. Четыре дочери, варикоз, геморрой, вечный недосып и глаза, которые он называл «коровьими» — вроде и большие, а выражения никакого.
Она встала, накинула халат, зашла в детскую. Четыре кровати, четыре девочки — одна уже длинноногая, с наушниками в ушах, вторая — кудрявая, сбросившая одеяло, третья — с мишкой в обнимку, четвёртая — в позе лягушонка, с мокрыми от слюны простынями. Они дышали вразнобой, и от этого звука у Ларисы всегда становилось теплее в груди. Вот ради чего всё. Не ради его дурацкой фамилии, не ради «рода» и «наследника», а ради них — четырёх уже живых, дышащих, настоящих людей, которым нужна мать. Живая мать.
Утром она собрала всех, накормила, выдала Ане деньги на обеды, заплела Лизе косички, которые та немедленно распустила, чтобы «быть как Эльза», отвела их с Ксюшей в сад, проводила Вику в школу. Потом, не предупредив мужа, поехала в женскую консультацию.
В автобусе было душно, пахло бензином и чьими-то духами, слишком сладкими для такого раннего часа. Лариса смотрела в окно на проплывающие панельные девятиэтажки, на облезлую вывеску «Продукты 24», на старуху с тележкой, и думала о том, как всё нелепо сложилось. Она вышла за Дениса в двадцать два, по любви. Он был весёлый, наглый, умел красиво говорить. Первая дочь родилась через год, и он тогда ещё радовался — «Ничего, первенец девка — к счастью». Вторая — тоже нормально. Третья — он уже начал кривиться: «Лар, ну сколько можно, давай пацана». Четвёртая — и он неделю не разговаривал с ней, когда узнал пол на УЗИ, а потом заявил: «Будешь рожать, пока сын не выйдет. Я тебя не для того брал, чтобы ты мне девок плодила». Она тогда подумала, что он шутит. Оказалось — нет.
В консультации было пусто. Вера Павловна уже ждала её, разложила на столе снимки, заключения, выписки.
— Вот, смотри, — она ткнула авторучкой в серо-чёрное пятно на экране монитора. — Это твой рубец. Толщина — девять десятых миллиметра. Норма — три миллиметра хотя бы. У тебя, считай, плёнка. Как только матка начнёт расти, а она начнёт быстро, потому что это пятая беременность, ткани просто не выдержат. Разрыв может случиться в любой момент — на двадцатой неделе, на тридцатой, в родах… Ты можешь просто лечь спать и не проснуться. У тебя трое родов через КС, это даже не обсуждается — четвёртое кесарево будет, и оперировать тебя будут на живую нитку. Я такого насмотрелась…
— Я согласна на прерывание, — сказала Лариса. — По медицинским показаниям. Вы же дадите заключение?
— Дам. Но нужно согласие твоё письменное и подпись заведующей. Сделаем малую операцию, вакуум пока можно, а потом стерилизацию. Денис в курсе?
— Нет. И не будет.
— Лара, он же муж. По закону мы не обязаны ставить его в известность, но если он потом узнает, может быть скандал…
— Пусть будет скандал, — Лариса взяла ручку и, не читая, подписала все листы, которые Вера Павловна положила перед ней. — Я сегодня ночью не спала, всё обдумала. А Денис… Пусть идёт к своей Карине, рожает с ней сыновей, кого угодно. Мне плевать, Вера Павловна. Пишите направление.
В пятницу Ларису положили в стационар. Дома она сказала, что едет к матери. С собой только сумка с вещами, документы, анализы и чёткое решение, которое она не обсуждала ни с кем, кроме врача.
Операцию делали в субботу утром. Лариса лежала на каталке, глядя в потолок операционной, и считала лампы — их было восемь, и одна мигала, как неисправный светофор. Анестезиолог что-то говорил про спинальную анестезию, про то, что она будет в сознании, но ничего не почувствует ниже груди, и Лариса кивала, а сама думала о Ксюшиных зубах, которые лезут до сих пор, и о том, что нужно записать Лизу к логопеду на вторник. Она думала о дочерях, о четырёх живых, сопящих, орущих, вечно ссорящихся девочках, и это давало ей сил больше, чем любая молитва.
— Начинаем, — сказал хирург, и Лариса закрыла глаза.
Очнулась она в палате, под капельницей, с тупой болью внизу живота и странным ощущением пустоты. Медсестра, молоденькая, с косичками, как у Лизы, поправила ей подушку, спросила, как самочувствие, и ушла. Лариса лежала и плакала. Это были слёзы облегчения, потери, злости и чего-то ещё, чему она не знала названия. Она больше никогда не будет беременной. Никогда не испытает эти девять месяцев ожидания, не увидит две полоски с надеждой или страхом. Но она будет жить. И девочки не останутся сиротами.
На второй день позвонил Денис. Она как раз ела жидкий больничный суп, когда телефон завибрировал на тумбочке.
— Ты где? — без приветствия рявкнул он. — Я уже два дня обедаю всухомятку, дети не кормлены. У Ксюхи температура, Лизавета истерит, Анюта вообще явилась в два ночи! Что за бардак?
— Я в больнице, — спокойно ответила Лариса.
— Что?! С тобой что? Что-то с ребёнком? Ты потеряла его?
— Я не потеряла, Денис. Я прервала беременность по медицинским показаниям. И стерилизовалась. Детей у меня больше не будет. Никогда.
В трубке что-то загремело, будто он уронил телефон или ударил кулаком по столу.
— Ты… ты что сделала?! Ты убила моего сына?! Ты хоть понимаешь, что ты натворила, дура?! Это мой ребёнок был, мой! Ты не имела права без меня!
— У тебя скоро будет сын, — сказала Лариса. — Здоровый мальчик. Твой долгожданный наследник. Чего тебе ещё надо, Денис? У
Он замолчал — и это молчание длилось так долго, что Лариса решила, что он отключился. Но потом услышала его дыхание, частое, свистящее, как у загнанного зверя.
— Откуда ты знаешь, что Карина беременна?
— Я знаю всё. И острый живот, и что УЗИ определило пацана, и про квартиру, которую ты снимаешь ей на Советской. Я знаю, что ты врал мне год, пока я думала, что я плохая жена, раз не могу родить тебе наследника. А ты уже всё решил. Ты уже выбрал. Ну и отлично.
— Лара, подожди… Я приеду, мы поговорим. Ты не так всё поняла. Карина — это временно, я же тебе говорил — роди сына, и я её брошу. А теперь… теперь ты всё испортила, ты убила нашего сына… Как мы теперь?
— Не «мы», Денис. Ты. Ты теперь один. Я подаю на развод.
Она нажала «отбой» и выключила телефон. Потом долго смотрела в стену, где висел отрывной календарь с котиками, и думала о том, что надо позвонить маме, всё рассказать и попросить забрать девочек к себе, пока она не выпишется. Мама поймёт. Мама её не осудит.
Выписали Ларису через десять дней. Шов заживал плохо, но врач сказал — терпимо, главное, не поднимать тяжести и не нервничать. Она усмехнулась — с четырьмя детьми, разводом и мужем, который названивал каждый вечер, переходя от угроз к мольбам и обратно, не нервничать было невозможно. Но она старалась. Ради девочек.
Дениса дома не было, как и его вещей. И это было даже лучше, Лариса немного выдохнула. Но он пришёл через месяц, с букетом роз. Был трезвый, выбритый, в новой рубашке, явно старался произвести впечатление.
— Лар, давай поговорим, — сказал он с порога, оглядывая коридор.
— Говори, — она встала в дверном проёме, не пропуская его дальше прихожей. — Дети спят. Говори тихо.
— Карина родила, — выпалил он. — Вчера. Мальчика. Макар, три пятьсот, здоровый, орёт как паровоз.
— Поздравляю, — ровным голосом сказала она. — Теперь ты можешь жениться на ней, жить на Советской и растить наследника. В чём проблема? Зачем ты пришёл?
— Проблема в том, — он сглотнул, и кадык дёрнулся, — что она мне вчера, прямо в роддоме, сказала, что это не мой сын. Что она всё это время параллельно крутила с каким-то своим бывшим, и что Макар от него. Она мне в лицо расхохоталась, Лара! Сказала — ты старый дурак, я просто хотела, чтобы ты квартиру оплачивал и содержал меня, пока я беременная.
Лариса слушала и чувствовала горькое удовлетворение. Не злорадство — нет. Просто чувство, что мир иногда всё-таки отвешивает по заслугам.
— Ты пришёл, чтобы я тебя пожалела? — спросила она.
— Я пришёл, чтобы сказать — я был дурак, Ларка. Прости меня. Я всё испортил. Я потерял семью из-за своего упрямства. Давай попробуем снова. У нас дочери, у меня… ну, в общем, у нас четверо детей. Давай жить, как раньше. Я буду помогать. Я всё понял.
— Нет, — сказала Лариса. — Ты ничего не понял. Ты пришёл, потому что тебя обманули, и тебе больно. Не потому, что ты осознал, что я живой человек, а не инкубатор. Не потому, что полюбил дочерей сильнее, чем свою дурацкую идею о фамилии. Тебе просто сейчас плохо, и ты хочешь вернуться туда, где тепло, где кормят, где носки стираные и дети зовут папой. А завтра ты опять вспомнишь, что сына нет, и начнёшь искать пятую, шестую, десятую — любую, кто согласится на твой эксперимент. Я в этом больше не участвую.
— Лара, да что ты несёшь! — он сделал шаг к ней, но она выставила руку — несильно, просто ладонью упёрлась ему в грудь, и он остановился, удивлённый этой спокойной твёрдостью.
— Я несу правду, Денис. Завтра придёт курьер с пакетом документов на развод. Подпиши по-хорошему. Алименты на четверых я оформляю официально, через суд. Квартира на мне, ты сам её на меня записал. Машину можешь забирать, она мне не нужна. И давай без скандалов. У детей должен быть отец. Приходи, общайся, гуляй, води в кино. Но домой не надо.
— Ты не можешь так со мной, — прошептал он, и в голосе его Лариса услышала растерянность, почти жалкую. — Ты же жена моя. Мы шестнадцать лет вместе.
— Шестнадцать лет я была твоей женой, а ты моим мужем. Но последние два года ты был ещё и чьим-то любо.вником. Этого я не прощу. Не потому что злая, а потому что себя уважать перестану. Иди домой, Денис.
Она закрыла дверь, заперла на замок и привалилась к ней лбом, чувствуя, как ноет шов. Из детской послышался шорох — Анюта не спала, конечно. Она вообще последнее время плохо спала, слишком умная, слишком взрослая, всё понимала.
— Мам? — дверь приоткрылась, и девочка выглянула в щёлочку. — Это папа был?
— Папа, — кивнула Лариса. — Но он не будет с нами жить. У папы теперь другая семья.
Анюта помолчала, потёрла глаз кулаком — совсем как в детстве, хотя ей уже пятнадцать, и рост у неё почти Ларисин.
— Мам, я всё слышала. И про Карину, и про Макара, и про то, что он обманул тебя. Я давно знала, что у папы кто-то есть. Лиза его телефон смотрела ещё полгода назад, а она не умеет тайны хранить, сказала мне. Ты… ты молодец, что выгнала его. Я бы тоже выгнала.
Лариса обняла дочь, чувствуя, как та дрожит под тонкой пижамой, и заплакала, не скрываясь, потому что с Аней уже можно было не притворяться сильной.
— Я вас не брошу, слышишь? — прошептала она в макушку дочери. — Никогда. Мы справимся.
— Конечно, справимся, — деловито сказала Анюта. — У нас бабушка есть, тётя Света приедет летом, да и я уже взрослая, могу с мелкими сидеть. А папаша пусть идёт лесом.
Через полгода жизнь наладилась. Ксюша, которой теперь было почти пять, стала меньше капризничать. Лиза ходила к логопеду. Вика наконец-то стала не такой рассеянной, а Анюта готовилась к ОГЭ.
Лариса смотрела на них — на этот шумный, хаотичный, вечно орущий и смеющийся выводок — и думала о том, что Денис всё-таки получил своё продолжение рода. Только не там, где искал.
А Денис сидел в пустой квартире на Советской, куда Карина так и не вернулась после роддома, потому что съехала к своему бывшему, прихватив новорождённого Макара. Он пил пиво и раз за разом пересматривал фотографии дочерей в телефоне. Фотографий было мало — он никогда особенно не увлекался семейной хроникой. А теперь эти четыре лица смотрели на него с экрана, и он не мог вспомнить, когда в последний раз слышал, как они смеются.