Село было мёртвое, а собак в нём полно. Это первое что меня насторожило.
Я заехал туда за старыми ульями, по наводке, дед один сказал что в брошеном селе на пасеке остались добротные ульи, забирай кто хочет. Я держу пчёл, ульи нужны. Поехал.
Село стояло пустое, дома заколочены, бурьян. Но по улицам ходили собаки. Много. Я насчитал десятка три, разных, дворняги, бывшие хозяйские, одичавшие. В мёртвом селе им неоткуда взяться столько, нечего есть. А они были, сытые, крепкие.
И они вели себя неправильно.
Не лаяли. Стая собак при виде чужого должна брехать, кидаться, а эти молчали. Стояли и смотрели. Осмысленно, не по-собачьи. Поворачивали головы, провожали меня взглядом, все разом, синхронно. Как будто за ними наблюдал кто-то один через тридцать пар глаз.
Я пошёл к пасеке, держа их в поле зрения. Собаки не нападали, но двигались за мной. Не толпой, а грамотно. Часть впереди, часть по бокам, часть сзади. Окружали, держали дистанцию, перекрывали пути. Так не ходит стая дворняг. Так ходит организованная группа, которой командуют.
Я остановился. Собаки остановились. Я шагнул назад, они сместились, перекрывая отход. Меня вели. Как гонят зверя. Только здесь гнали тридцать пар глаз, действующих как одно.
Я попятился к машине. Собаки сжимали кольцо, молча, не торопясь. И тогда я увидел его.
В центре стаи, низко, у земли, двигалось что-то. Я принял сначала за большого пса. Потом разглядел. Это был человек. Точнее, то что было человеком. Он передвигался на четвереньках, на карачках, в гуще собак, обросший свалявшейся шерстью, грязный. Лицо заросло, глаза смотрели из-под космов, нечеловеческие, пустые и при этом цепкие. Он не лаял, не говорил. Издавал низкое горловое урчание.
И собаки двигались в такт ему. Он полз вперёд, они шли вперёд. Он замирал, они замирали. Он был центром. Главным. Все тридцать собак слушались его, без единого звука, мгновенно, как части одного тела.
Я понял дикую вещь. Это был не человек со стаей. Это был один организм. Человек в центре, собаки как его руки, ноги, зубы. Он думал, они исполняли. Тридцать тел, один разум, ползущий на карачках в середине.
Дед, что дал наводку, не знал про это. Или знал и послал меня нарочно, не важно. Я был в мёртвом селе, окружённый сворой, которой управлял свихнувшийся, одичавший вожак.
Они погнали меня. Не к машине. От машины. К пустому коровнику на краю села.
Я понял что меня загоняют в коровник, как в ловушку. В замкнутом пространстве свора прижмёт меня, и всё. Я уперся, не пошёл туда. Свернул к машине.
Свора среагировала мгновенно. Те что были у машины ощетинились, двинулись на меня, оскалившись, молча. Те что сзади поджали. Меня не пустили к машине, отжали обратно, к коровнику. Вожак в центре урчал, и собаки исполняли его волю в реальном времени, перекрывая каждое моё движение.
У меня был с собой дымарь, пчеловодческий, и фляга, и нож. Ружья не было. Против тридцати собак нож это ничто.
Меня загнали в коровник. Длинное пустое здание, бетонный пол, ряды ржавых стойл, выбитые окна. Один вход, через который меня и впихнули. Собаки хлынули следом, заполнили вход, отрезали выход. Вожак вполз последним, в центре, и устроился в дверном проёме, на карачках, урча. Свора замерла, ожидая команды. Я был в ловушке, в дальнем конце коровника, тридцать собак между мной и выходом.
Думай. Через колотящееся сердце, через оскаленные морды.
Я смотрел на них и складывал. Тридцать собак действуют как один организм. Они не сами по себе. Ими управляет вожак, в реальном времени. Без него они просто стая дворняг, разрозненная. Вся сила в нём, в центре. Он мозг, они тело.
Значит бить надо не по собакам. Их тридцать, всех не одолеть. Бить надо по вожаку. Выведи из строя центр, и тело рассыплется.
Но вожак сидел в дверном проёме, в гуще собак, окружённый ими со всех сторон. Не подобраться. Между мной и им тридцать оскаленных псов.
Я вспомнил про связку. Если они единый организм, то связь работает в обе стороны. Вожак чувствует собак. Бывало такое поверье, ранишь пса из такой своры, и вожак взвоет, потому что чувствует их боль как свою. Они одно.
А раз так, есть слабое место. Перегрузить связь. Если вожак чувствует всех собак разом, то если разом ударить паникой по всей стае, его захлестнёт. Один разум на тридцать тел, если все тридцать тел разом в панике, разум не справится.
Дымарь. У меня был пчеловодческий дымарь, и спички. И в коровнике сухая труха, старое сено, щепа. Собаки боятся огня и дыма, инстинкт сильнее любого вожака.
Я действовал быстро. Раздул дымарь, бросил в сухую труху у стены горящие угли, плеснул туда же из фляги бензин для горелки, я возил его для розжига. Труха занялась, вспыхнула, повалил дым, пламя пошло по сухому сену вдоль стены коровника.
Собаки отпрянули. Инстинкт. Огонь. Тридцать собак разом ударила паника, древний страх огня, сильнее команд вожака. Они заметались, бросились от пламени, заскулили, завыли, впервые подали голос, потому что вожак уже не держал их в тишине, он не справлялся.
А вожак забился в проёме. Я видел, как его скрутило. Он почувствовал панику всех тридцати разом, страх, огонь, через связь, как свою. Тридцать вспышек ужаса ударили в один разум. Он завыл, по-человечески и по-собачьи разом, схватился за голову лапами-руками, забился. Связь перегрузилась. Он потерял контроль.
Свора рассыпалась. Без управляющего центра тридцать собак стали тем чем были, перепуганными дворнягами, бегущими от огня врассыпную. Они кинулись прочь, через проём, мимо вожака, на улицу, в разные стороны, спасаясь от дыма.
Путь к выходу на миг очистился. Собаки бежали наружу, вожак корчился в проёме, оглушённый.
Я рванул. Вдоль горящей стены, к выходу, перепрыгнул через бьющегося вожака в проёме, наружу, на воздух.
Я бежал к машине через рассыпавшуюся свору. Собаки метались, дезориентированные, без вожака они не нападали, каждая сама за себя, в панике. Они не тронули меня, им было не до меня, они спасались от огня.
Я добежал до машины, прыгнул, завёл, рванул из села. В зеркало видел коровник, дым, и собак, разбегающихся по полям. Стая распалась. Без центра она была ничем.
Я выехал на трассу, не сбавляя, пока село не пропало.
Я выжил. Понял главное, что сила была в вожаке, и перегрузил его через его же связь со стаей. Огонь, паника, тридцать ужасов в один разум. Он не выдержал, отпустил, и свора рассыпалась.
Я думал на этом всё.
Но вот что я понял потом, и от чего мне не по себе.
Вожак не родился таким. Он был человек. Кто-то, кто пришёл в то село, как я. И что-то с ним случилось, он сросся со стаей, стал центром, потерял себя, оброс шерстью, опустился на карачки. Стая сделала его своим мозгом. А прежний вожак, до него, был кем. Тоже пришлым человеком, которого стая поглотила, когда старый центр износился.
Стае нужен человеческий разум в центре. Без него она просто собаки. Поэтому она и заманивает людей. Не убить. А выбрать нового вожака, когда старый сносится.
Меня они тоже выбирали. Гнали в коровник не чтобы загрызть. А чтобы прижать, сломать, подчинить, и сделать новым центром вместо одряхлевшего вожака что полз на карачках.
Я ушёл. Но я был в той связке несколько минут, в кольце, под взглядом тридцати глаз. И с тех пор.
С тех пор меня тянет к собакам. К любой стае. Я иду по городу, вижу бродячих псов, и меня тянет к ним, в середину, встать среди них. И собаки на меня смотрят. Осмысленно. Поворачивают головы, все разом, провожают. Будто узнают. Будто ждут.
Будто во мне уже есть то, что делает человека центром стаи. Малая часть. Зацепка, которую они успели вложить.
Так что если заедешь в мёртвое село, где слишком много молчаливых собак, и они посмотрят на тебя слишком осмысленно, и пойдут за тобой строем, не ищи где спрятаться.
Беги сразу. Пока они не выбрали тебя.
Потому что им не нужно тебя съесть. Им нужен твой разум. В центре. На карачках. Навсегда.
А собаки есть везде. И они всё смотрят на меня.
Я держусь. Пока на двух ногах.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
Одноклассники: https://ok.ru/dmitryray
#страшныеистории #мистика #деревенскиебыли #выживание