К тётке я заехал по дороге, навестить. Не был у них года три. Она с мужем, дядей Колей, жила в глухом селе у болот. Дядя Коля выпивал, тётка тянула хозяйство. Обычная деревенская родня.
Я свернул к ним без звонка, телефон у них всё равно не ловил. Подъехал к двору под вечер. И сразу почувствовал, что-то не так.
Двор был запущен. Куры не ходили, хотя раньше их было полно. Собаки, две дворняги, всегда встречали лаем, а тут тихо. Будки пустые. На участке ни звука.
Тётка вышла на крыльцо. Я её окликнул, обрадовался. Она посмотрела на меня и не сразу узнала. Смотрела долго, пусто, потом сказала, а, это ты. Голос ровный, без выражения. Раньше она была живая, говорливая, а тут стояла как неживая, и глаза мутные, будто спросонья.
Я спросил где дядя Коля. Тётка ответила, медленно, подбирая слова. Сказала, Коля внизу. Он теперь внизу живёт. В погребе.
Я не понял. Спросил, болеет, что ли. Тётка сказала, нет. Просто внизу теперь. Так надо.
И пошла обратно в дом, оставив меня во дворе. Двигалась медленно, как во сне.
Я остался ночевать, тётка постелила мне в горнице. Молча. За весь вечер она сказала десяток слов, всё так же ровно, пусто.
Я спросил про дядю Колю ещё раз. Тётка рассказала, отрывками, без эмоций.
Коля с месяц назад ушёл на болота. Один, с удочками, бухал там, наверное. Пропал на неделю. Тётка уже похоронила его мысленно. А потом он вернулся. Сам пришёл, ночью. Но какой-то не такой. Молчал, прятал лицо, и сразу полез в погреб. И с тех пор оттуда не выходит. Сидит внизу, в темноте.
Я спросил, а ест он что, как он там. Тётка посмотрела на меня тем же пустым взглядом и сказала, я кормлю. Я ношу ему.
Что носишь, спросил я.
Что надо, сказала тётка. И замолчала.
Ночью я не спал. В доме было тихо, но из-под пола, из погреба, шли звуки. Влажные. Чавканье, тяжёлое, методичное. Будто кто-то внизу ел, долго, не останавливаясь. И ещё звук, мокрый, пульсирующий, как будто что-то большое медленно дышало в сырой темноте.
Я лежал и слушал, и волосы шевелились. Это был не дядя Коля. Не человек так ест и не человек так дышит.
Под утро я услышал как тётка встала. Тихо, в темноте. Я выглянул.
Она прошла через двор, к сараю, с ведром. Я тихо двинулся следом, посмотреть. В сарае стояла корова, единственная, исхудавшая. Тётка села рядом с ней на табурет, в темноте, и стала что-то делать с ведром, монотонно, механически. Корова мычала, тихо, жалобно. Тётка не реагировала. Двигалась как машина, без души, наполняя ведро.
Потом встала с полным ведром и понесла его в дом, к погребу. Я отступил в тень, пропустил её. Она открыла лаз в погреб, и оттуда, снизу, пахнуло. Тяжело, сладко, гнило. Чавканье внизу стало громче, нетерпеливее, его было слышно из лаза. Тётка стала спускать ведро вниз, в темноту, на верёвке.
Снизу донеслось довольное, влажное, причмокивающее. То что сидело внизу, кормилось из ведра.
Тётка стояла у лаза, держала верёвку, и ждала, пустая, покорная. Прислуга. Она обслуживала то что сидело в погребе. Носила ему еду. Доила для него корову, после того как кончились куры и собаки.
Я понял что дядя Коля не вернулся с болот. Вернулось что-то в его теле. И оно подчинило тётку, сделало её обслугой, чтобы она его кормила, пока оно сидит в темноте и растёт.
Я тихо вернулся в горницу. Сердце колотилось. Надо было уезжать, немедленно, и тётку забирать, оторвать от этого.
Я стал собираться. И заметил что мне муторно. Голова тяжёлая, мысли путаются, тянет в сон, хотя я проснулся. Я списал на бессонную ночь.
Тётка вошла в горницу. Встала в дверях, смотрела на меня пусто. Сказала, ты тоже теперь тут. Будешь помогать. Внизу рады новому.
Я сказал, тётя Маша, поехали со мной, надо уезжать. Она не реагировала. Повторила, внизу рады. Ты останешься.
И тут я понял почему мне муторно. Запах из погреба, ночью, которым я дышал. Сладкий, гнилой. В нём что-то было. Какое-то вещество, дурман, от которого тупеешь, теряешь волю. Тётка надышалась им за месяц и стала обслугой. А я надышался за ночь, и оно уже начало действовать, тянуло в покорность, в туман.
Я понял что если останусь ещё, надышусь ещё, то стану как тётка. Покорным. Буду носить вёдра вниз. Это так и работает. Оно не нападает. Оно дурманит тех кто рядом, и они сами начинают его кормить.
Надо было бежать. Пока я ещё мог хотеть бежать.
Я схватил куртку, ключи. Тётка стояла в дверях, загораживала. Не агрессивно, просто стояла, пустая, и повторяла, ты останешься, внизу рады.
Я не стал её отталкивать силой. Я взял её за плечи, посмотрел в пустые глаза и сказал имя. Её имя, по-настоящему, как звал в детстве. Тётя Маша. Маша. Сказал, вспомни, это я, твой племянник. Ты возила меня на речку. Ты пекла пироги. Очнись.
На секунду в её глазах мелькнуло что-то. Дрогнуло. Она моргнула, посмотрела на меня уже не пусто, а испуганно, как человек просыпающийся от кошмара. Прошептала, уезжай. Уезжай отсюда, сынок. Меня уже не вытащить, я слишком долго дышала. А ты беги, пока можешь.
Я схватил её за руку, потянул к выходу, давай вместе. Она вырвалась, неожиданно сильно, и оттолкнула меня к двери. Сказала, нет. Я не уйду от него, не могу, оно меня держит. А тебя ещё нет. Беги. И не дыши тут больше.
Я выскочил из дома, к машине, задержав дыхание. Прыгнул за руль, завёл, рванул со двора. В зеркало видел тётку на крыльце. Она стояла и смотрела вслед. Потом повернулась и пошла обратно в дом. Вниз. К нему.
Я гнал от села, пока оно не скрылось. Остановился на трассе, открыл все окна, дышал чистым воздухом, выгонял из себя тот сладкий дурман.
Я не вернулся. Я хотел сообщить куда-то, в полицию, но что я скажу. Что в погребе у тётки сидит то что было дядей Колей, а тётка носит ему кровь коровы, потому что одурманена. Меня бы определили куда надо. И я промолчал, малодушно, и уехал.
Я выжил. Я успел уйти пока дурман не сделал меня обслугой. Тётка спасла меня, оттолкнув, в последнюю свою человеческую минуту.
Я думал на этом всё.
Но дурман не выветрился до конца.
Я заметил это через недели. Иногда, без причины, меня тянет вернуться туда. В то село. К погребу. Не страхом, а наоборот, спокойно, по-домашнему, будто там моё место, будто там меня ждут и мне надо просто прийти и помочь. Носить вёдра. Я ловлю себя на этой мысли и гоню её, но она возвращается.
Я надышался меньше тётки. Поэтому я ушёл. Но я надышался достаточно, чтобы во мне остался крючок. Тихий зов. Оно пометило меня тем дурманом, и теперь, издалека, через что-то, оно тянет меня обратно, медленно, по капле.
Я держусь. Не еду. Но зов не уходит.
И я понял, почему дядя Коля вернулся с болот именно домой. Почему оно полезло именно в его погреб, к его жене. Оно не выбирает чужих. Оно цепляет того кто ушёл на болота, дурманит, и через него тянет к себе его родню. Семью. Самых близких. Потому что близкий не бросит. Близкий придёт кормить.
Я близкий. Я родня. Меня оно тоже теперь считает своим.
Так что если твой родственник пропал на болотах и вернулся не таким, и заперся в погребе, и из подпола идёт сладкий гнилой запах, не заходи в дом.
И не дыши там. Ни минуты.
Потому что оно не кусает. Оно дурманит. И ты сам, по доброй воле, с пустыми глазами, понесёшь ему ведро вниз.
А я всё думаю о том погребе. Каждый день. И мне всё спокойнее от этой мысли.
Вот что страшно.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
Одноклассники: https://ok.ru/dmitryray
#страшныеистории #славянскийхоррор #мистика #деревенскиебыли