Село доживало, дворов восемь. Я приехал к деду на лето, как обычно. И первое что бросалось в глаза, борщевик.
Он сожрал всё вокруг села. Поля, бывшие колхозные, заросли им сплошь. Трёхметровые стебли, толстые как труба, с зонтиками наверху размером с колесо. Стена зелени по пояс выше человека, на километры, во все стороны. Село сидело в кольце борщевика, как в осаде.
Дед сказал, в поле не суйся. Борщевик жжёт. Заденешь на солнце, сок попадёт на кожу, и потом волдыри, ожоги, неделями не заживают. А если в самую гущу залезть, там пыльца, дышать нечем, глаза слепнут. Люди там терялись. Раньше тропы были, теперь всё заросло. Кто зашёл, не всегда выходил.
Я кивнул, не собирался лезть. Кому охота в ядовитые заросли.
Несколько дней жил спокойно. А потом заметил.
Вечером, с крыльца, я смотрел на поле борщевика. И увидел движение. Далеко, в зарослях, стебли расступались. Шли волной, как идёт волна по траве от ветра. Только ветра не было. Что-то двигалось там, в гуще, большое, раздвигая трёхметровые стебли. Шло по полю, не торопясь, туда-сюда, будто обходило владения.
Я сказал деду. Дед помрачнел. Сказал, видел, да. Оно там живёт. В борщевике. Не ходи в поле. Особенно не ходи если оно зовёт.
Зовёт? Я не понял. Дед не объяснил.
Через неделю пропал соседский пёс. Убежал в поле за кем-то, и не вернулся. Хозяин, дед Митрич, сунулся искать, на край зарослей. Звал. И из глубины поля ему ответили. Лай. Его пса. Из чащи борщевика.
Митрич пошёл на лай. В заросли. Я видел с крыльца как он входит в стену зелени и пропадает.
Он не вернулся ни к вечеру, ни к ночи. Утром мужики собрались искать, но в поле никто лезть не хотел, борщевик, отрава. Постояли на краю, покричали. Тишина. Митрича не нашли.
Я спросил деда, что там. Дед сказал то что знал.
В борщевике живёт тварь. Давно, с тех пор как поля забросили и заросли. Она там как дома. Борщевик ей не вредит, она вся в ожогах и щетине, привыкла, сжилась с ядом. А человеку там гибель, жжёт, слепит, душит пыльцой. Тварь этим пользуется. Она не нападает в открытую. Она заманивает в заросли. Голосом, звуком, лаем пропавшей собаки, чем угодно. Человек идёт на звук, углубляется, и всё. В трёхметровой гуще он слепнет, теряется, а тварь видит сверху, она высокая, ей стебли по грудь. Она водит человека по полю, пока тот не свалится. И тогда забирает.
Митрич пошёл на лай. И всё.
Я должен был уехать. Но через день пропал дед.
Он вышел утром к колодцу и не вернулся. Я искал по двору, по селу. Нашёл его след у края поля. Дед стоял там, у стены борщевика. А из глубины звали. Я подошёл и услышал.
Голос. Из зарослей. Звал деда по имени. Женский голос, старый. Дед потом, когда я его догнал, бормотал, это мать, мать зовёт. Мать его умерла сорок лет назад. А голос звал, из борщевика, её голосом.
Тварь выманивала деда голосом его матери. Дед, старый, теряющий память, повёлся, пошёл к зарослям. Я успел, схватил его, оттащил. Он вырывался, рвался на голос. Я держал.
Голос из поля сменился. Перестал быть матерью. Стал лаем Митричева пса. Потом голосом самого Митрича. Потом моим. Я услышал свой собственный голос из зарослей, зовущий деда. Тварь пробовала разные приманки, искала ту что сработает.
Я уволок деда в дом, запер. Он бился, рвался на голоса, потом обмяк, заснул. А голоса из поля звали до темноты. Все, кого тварь успела заманить и запомнить. Их голосами она звала новых.
Я понял, что село она доедает. По одному. Голосами тех, кого уже взяла. И что дед следующий, а потом я.
Я решил увезти деда утром. Машина стояла у дома. Дорога из села шла одна, через поле, прорезанная в борщевике, узкая колея между двумя стенами зелени.
Утром я погрузил деда, сел за руль, поехал. По колее, между стен борщевика. Стебли смыкались над дорогой, образуя зелёный тоннель. Ехать надо было километра три, пока поле не кончится.
На середине пути дорогу перегородило. Впереди, поперёк колеи, лежали поваленные стебли борщевика, навалом, баррикадой. Свежие. Их навалила тварь. Перекрыла единственную дорогу.
Я остановился. Развернуться негде, колея узкая, по бокам стены зелени. Назад сдавать три километра задним ходом. А впереди завал.
И тогда стебли по бокам зашевелились. Тварь была здесь. Она обрушила стебли на дорогу не просто так. Она знала что мы поедем, и устроила засаду на единственном пути, как устраивают на любом единственном пути.
Я понял, нельзя по дороге. Дорога это то где она ждёт. Но и в поле нельзя, там её царство, там слепнешь и горишь.
Думай. Через панику, через шевелящиеся стебли вокруг.
Тварь рассчитывала на дорогу. Перекрыла дорогу. Значит ждёт нас на дороге, у завала. А поле она считает своим, туда мы не сунемся, там отрава.
Но в этом и был шанс. Она не ждёт что мы пойдём в поле. Это безумие, самоубийство, в трёхметровую отраву. Именно поэтому она там нас не караулит. Она караулит разумный путь, дорогу.
Я вспомнил что говорил дед. Борщевик жжёт на солнце. Сок плюс солнечный свет дают ожог. В пасмурную погоду или в темноте сок почти безопасен, реакция идёт от ультрафиолета. А утро было пасмурное, серое, солнце за тучами.
И пыльца. Пыльца душит и слепит когда стебли сухие, пылят. А ночью и по росе, в сырость, пыльца оседает, прибита влагой.
Раннее пасмурное утро, роса на стеблях, солнца нет. Самое безопасное время чтобы пройти через борщевик. Не безопасное совсем, но в разы меньше яда чем днём в жару.
Я вытащил деда из машины. Замотал нас обоих чем было, куртки, тряпки, лицо, руки, чтобы меньше касаться. И повёл его не по дороге, а вбок, в поле, в борщевик, в стену зелени, прочь от завала и от твари что ждала у дороги.
В зарослях было сыро, серо, душно. Роса на стеблях, пыльца прибита, солнца нет. Жгло меньше чем я боялся, но жгло, где сок попадал на незакрытую кожу. Глаза слезились от испарений. Дышали через ткань.
Я вёл деда напрямик, по компасу в телефоне, прочь от дороги, к дальнему краю поля. Не туда куда гонят, а туда где не ждут. Стебли смыкались, мы продирались, вслепую почти.
Тварь поняла не сразу. Она ждала у дороги, у завала. А мы ушли в поле, в её угодья, но не по тропе, а наугад, ломясь напрямик. Когда она почуяла что нас нет на дороге, что мы в поле, она пошла искать.
Я слышал её. Стебли расходились волной, где-то сбоку, потом сзади. Она искала нас в зарослях, своих зарослях, где видела сверху. Но мы шли низко, согнувшись, под уровнем зонтиков, в самой гуще, где даже ей не разглядеть, и не по прямой, а петляя.
Она звала. Голосами. Матери деда, Митрича, моим. Дед дёргался на голоса, я зажимал ему рот, тащил дальше. Не на голос. Прочь от голоса. Куда зовёт, туда не идти.
Мы плутали в борщевике час, может два. Жгло, слепило, душило. Но тварь, привыкшая гнать добычу по своим лабиринтам к одной точке, не могла понять куда мы идём, потому что мы не шли к точке. Мы шли от неё. Наугад. В никуда. И это никуда вывело нас к дальнему краю поля, к лесополосе, за которой была другая дорога, грунтовка, о которой тварь не думала, потому что ей не пользовались.
Мы вывалились из борщевика на грунтовку, обожжённые, полуслепые, задыхающиеся. Но живые. Тварь осталась в поле, у дороги, сторожить завал и колею, по которой мы так и не поехали.
Я довёл деда до грунтовки, поймал попутку, увёз. Ожоги у нас сходили месяц, волдыри, рубцы. Глаза потом восстановились. Дед оправился, но память стала хуже, он плохо помнит то лето, и хорошо.
Село я не навещаю. Дед тоже не вернулся. Думаю, последние старики оттуда или уехали, или их доела тварь, голосами друг друга.
Я думал на этом всё.
Но борщевик растёт.
Я живу теперь в другом месте, под городом, в дачном посёлке. И последние года борщевик пошёл и сюда. Вдоль дорог, по канавам, по заброшенным участкам. Трёхметровый, с зонтиками. Его всё больше каждый год, он расползается, жрёт поля, подступает к жилью. Это правда, не выдумка, борщевик наступает повсюду.
И недавно, вечером, я смотрел на заросший борщевиком пустырь за нашим посёлком. И увидел движение. Далеко, в гуще, стебли разошлись волной. Без ветра.
Что-то ходит там. Большое. Собирает урожай.
Может, та же тварь дошла за мной. Может, другая. Может, их много, и где борщевик, там и они, потому что борщевик их лес, их укрытие, их разрастающееся царство.
А борщевик идёт повсюду. Вдоль каждой дороги. К каждому селу. К каждому городу.
И они идут с ним.
Так что если у твоего села поля заросли трёхметровым борщевиком, и однажды вечером ты увидишь, как стебли расступаются без ветра, не ходи в поле.
И главное, если из зарослей тебя позовут знакомым голосом, голосом того кого ты любишь и потерял, знай.
Это не он. Это поле выучило его голос.
Не ходи на голос. Куда зовут, туда и гибель.
А борщевик всё ближе. Посмотри в окно.
Может, он уже под твоим забором.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
Одноклассники: https://ok.ru/dmitryray
#страшныеистории #мистика #деревенскиебыли #выживание