— Мама считает, что морской бриз благотворно влияет на ее левое предсердие, — Витя, не отрывая взгляда от тарелки, в которой сиротливо плавали остатки вчерашнего куриного супа с вермишелью, щедро сыпанул туда хмели-сунели. — Так что путевку надо переоформить на троих. Или я тоже никуда не лечу.
Ульяна аккуратно положила вилку на клеенку в цветочек. Клеенка была новая, купленная в сельпо три дня назад за сто восемьдесят рублей, и на ней еще отчетливо проступал легкий химический запах свежего ПВХ, который Витя упорно путал с ароматом мандаринов.
— Витенька, — Ульяна посмотрела на мужа с той мягкой, почти материнской жалостью, с какой обычно смотрят на человека, уверенного, что земля плоская, а Ленин до сих пор живой. — Твое левое предсердие, судя по всему, окончательно срослось с маминым правым желудочком. Мы копили на этот отпуск ровно одиннадцать месяцев. Я откладывала с каждой зарплаты по семь тысяч, ходила в парикмахерскую раз в квартал и красилась хной из пакетика за сорок рублей, чтобы сейчас везти твою маму слушать, как у нее шумит в ушах на набережной Ялты?
— Уля, ну что ты начинаешь, — Витя шумно втянул в себя бульон. — Маме семьдесят два года. Когда она еще море увидит? А ты эгоистка. Мы же… в общем, надо помогать старшим.
Ульяна вздохнула. На календаре стояло двадцать восьмое июня. За окном плавился асфальт провинциального городка, из которого они планировали вырваться ровно через шестнадцать часов. Билеты на самолет до Симферополя лежали в серванте, зажатые между хрустальной салатницей и томиком стихов Есенина. Два билета. Туда и обратно. И оплаченный гостевой домик в Мисхоре, где, судя по фотографиям в интернете, из окна было видно три кипариса и кусок синей полосы, гордо именовавшейся «панорамой побережья».
Конфликт поколений в их семье обычно зрел тихо, как озимая пшеница, но стрелял метко. Валерия Марковна проживала через три квартала в однокомнатной квартире, обставленной полированными шкафами эпохи позднего застоя, и обладала уникальным даром: она умела создавать проблемы там, где их физически быть не могло. Например, прошлым летом она умудрилась застрять головой в чугунной ограде городского парка, когда пыталась рассмотреть, какую рассаду высаживают зеленстроевцы. Спасателей вызывать не стали, Витя три часа смазывал мамины уши подсолнечным маслом, пока Ульяна держала зонтик от солнца.
— Значит так, Витюша, — Ульяна встала, бережно отодвинув стул. — Твоя мама в прошлый раз на даче заявила, что от моего присутствия у нее падает сахар в крови. Я не хочу быть причиной чужого гликемического криза на общественном пляже. Покупай ей билет сам.
— У меня нет денег, Уль, — честно признался Витя, вытирая усы салфеткой. — Я же резину зимнюю взял по акции в мае. Ты забыла?
Ульяна не забыла. Резина лежала на балконе, занимая половину полезной площади и источая густой дух нефтепродуктов, который напрочь забивал запах сохнущих там же пододеяльников. Дочь Тоня, звонившая вчера из Москвы, так прямо и сказала: «Мама, папины шины пахнут как филиал нижнекамского завода, у меня через экран телефона глаза режет». Тоня училась на третьем курсе, жила в общежитии на тридцать человек с одной кухней и к родительским драмам относилась с легким студенческим цинизмом.
Вечер прошел в атмосфере глухого партизанского молчания. Витя демонстративно читал инструкцию к шуруповерту, периодически вздыхая так громко, будто у него внутри работал кузнечный мех. Ульяна тем временем методично укладывала вещи в старый чемодан на колесиках. Одно колесико, правда, слегка заедал после поездки в Кисловодск пятилетней давности, но при определенном наклоне чемодан вел себя вполне прилично.
В чемодан отправились два сарафана, купальник, купленный на распродаже со скидкой в сорок процентов, крем от загара с фактором защиты пятьдесят (потому что Ульяна обгорала за первые пятнадцать минут пребывания на воздухе до состояния вареного рака) и три пары удобной обуви. Никаких каблуков. Ялта — это вам не паркет Большого театра, там горки такие, что без альпинистского снаряжения ловить нечего.
В одиннадцать вечера зазвонил стационарный телефон. Витя подпрыгнул, как ошпаренный, и схватил трубку.
— Да, мамуля. Нет, Уля не кричит. Она собирается. Да, я сказал. Нет, она пока молчит.
Ульяна подошла, забрала у мужа трубку и спокойно произнесла:
— Валерия Марковна, добрый вечер. Как ваше предсердие? Отлично. Рада за вас. Лететь вам никуда не надо, перепады давления вредны для сосудов головного мозга. Всего доброго.
Она положила трубку на рычаг. Витя посмотрел на нее так, словно она только что совершила государственную измену.
— Ты… ты как с матерью разговариваешь? — возмутился он. — Она же из вежливости спросила! Она уже и панаму белую достала, в которой в Керчь в восемьдесят втором году ездила!
— Вот пусть в ней на балкон и выходит, — отрезала Ульяна. — Там как раз твои шины создают атмосферу южного порта.
Утро началось в четыре часа. Будильник прозвенел с такой яростью, будто сам хотел улететь из этой душной квартиры. Витя лежал на боку, завернувшись в пододеяльник, как египетская мумия, всем своим видом показывая глубокий протест против мировой несправедливости.
Ульяна накрасила губы гигиенической помадой, проверила паспорт и кошелек. Наличных денег было немного — тысяч пятнадцать, остальное на карте. Для Крыма в конце июня — сумма скромная, но если не покупать чурчхелу у каждого столба и не ходить по ресторанам с живой музыкой, где поют песни Михаила Круга, то вполне можно прожить две недели на фруктах и кефире.
— Витя, я уезжаю, — сказала она, стоя в дверях.
— Скатертью дорожка, — донеслось из-под пододеяльника. — Посмотрим, как ты там одна, без мужского плеча. Кто тебе чемодан по вокзалу таскать будет? Надорвешься — мне не звони.
— У чемодана есть ручка и колесики, Витенька. Конструкторы СССР об этом позаботились еще до твоего рождения, — Ульяна улыбнулась, закрыла дверь и повернула ключ два раза.
Такси довезло ее до автовокзала, оттуда — автобус до областного центра, где был ближайший работающий аэропорт. Всю дорогу Ульяна смотрела в окно на пробегающие мимо березы и думала о том, что тридцать два года совместной жизни — это, конечно, солидный срок, но иногда человеку просто жизненно необходимо побыть в тишине. Без Витиного храпа, без его вечных поисков второго носка, который обязательно обнаруживался под диваном, и без ценных указаний Валерии Марковны относительно того, сколько соли нужно класть в огуречный рассол.
Регистрация на рейс прошла на удивление быстро. В самолете Ульяне досталось место у окна. Рядом сел грузный мужчина в майке-алкоголичке, который тут же извлек из кармана пакет с мятными конфетами и принялся шумно их сосать, разнося по салону ядреный дух ментола.
«Ну, почти как дома», — подумала Ульяна, закрывая глаза. — «Только Витя еще обычно газету "Гудок" разворачивал на всю ширину кресла».
Симферополь встретил ее оглушительным зноем и запахом сухотравия. Как только Ульяна вышла из здания аэропорта, ее тут же обступила плотная толпа мужчин с ключами в руках, которые с таким отчаянием предлагали «доехать до Ялты недорого», будто от этого зависела их жизнь.
— Девушка, красавица, до Алушты, до Мисхора! Машина с кондиционером, домчу как сокола! — кричал один, усатый, в шлепках на босу ногу.
— Спасибо, я на троллейбусе, — вежливо ответила Ульяна, поправляя сумку.
Усатый тут же потерял к ней интерес, пробормотав что-то про «экономных туристок, которые всю романтику ломают».
Троллейбус Симферополь — Ялта — это был отдельный вид садомазохизма, знакомый Ульяне еще с юности. Самый длинный троллейбусный маршрут в мире. Два с половиной часа со скоростью раненой черепахи среди гор и перевалов. Зато дешево — всего несколько сотен рублей, и можно рассмотреть каждую деталь крымской природы.
Ульяна устроилась на сиденье из кожзаменителя, которое тут же прилипло к ее спине через тонкую ткань сарафана. Рядом сидела пожилая женщина с огромной корзиной, из которой подозрительно пахло сыром и чесноком.
— Впервые в наших краях? — поинтересовалась соседка, разглядывая Ульянин чемодан.
— Нет, тридцать лет назад с мужем в свадебное путешествие ездили, — ответила Ульяна.
— И где ж муж? — соседка прищурилась.
— Дома остался. Маму караулит. У нее предсердие.
— А-а-а, — понимающе протянула женщина. — Мама — это святое. Мой вон тоже сорок лет маму караулил, пока та в Самару к сестре не уехала. Теперь сидит на веранде, мух ловит, скучает. Мужчины они такие — без мамы как без паспорта, шагу ступить не могут.
Троллейбус тяжело вздохнул, заскрипел всеми своими сочленениями и пополз вверх, к Ангарскому перевалу. За окном замелькали крымские сосны, скалы, а вдали, сквозь марево, показалась синяя полоса моря. У Ульяны внутри что-то сладко заныло. Все-таки она сделала это. Сама.
До Мисхора она добралась уже к вечеру, сменив в Ялте троллейбус на маршрутку, набитую людьми так плотно, что Ульяна почувствовала себя килькой в томатном соусе.
Гостевой домик оказался небольшим строением из ракушечника, облепленным диким виноградом. Хозяйка, сухопарая женщина по имени тамара Ивановна, встретила ее на пороге с веником в руках.
— Извините, Ульяна? А где же Виктор? Вы же на двоих бронировали.
— Виктор занят, — лаконично пояснила Ульяна. — У него срочные государственные дела на балконе. Так что я одна. Надеюсь, скидку за отсутствие второго жильца вы не делаете?
— Какая скидка, деточка! — всплеснула… точнее, замахала веником тамара Ивановна. — У меня цены и так с прошлого года не менялись, несмотря на то, что черешня на рынке уже по триста рублей! Проходите, ваша комната на втором этаже.
Комната оказалась крошечной, но чистой. Из мебели — кровать, шкаф, который не закрывался до конца из-за перекошенной петли, и маленький столик, на котором стоял графин с мутноватой водой. Главное — балкон. С него действительно было видно море, правда, чтобы его разглядеть, нужно было присесть на корточки и заглянуть под ветку старого инжира. Но Ульяну это вполне устраивало.
Она разложила вещи, переоделась в легкий халат и вытащила телефон. На экране светилось семнадцать пропущенных вызовов от Вити и два — от Тони.
Ульяна набрала дочь.
— Мама! — закричала Тоня так, что в трубке что-то хрустнуло. — ты реально улетела? Папа сидит на кухне, пьет чай с сушками и утверждает, что ты бросила его на произвол судьбы и уехала к какому-то черноморскому капитану!
— Передай папе, что капитан пока не попадался, но я в поиске, — спокойно ответила Ульяна. — Как дела в Москве?
— Да нормально, сессию сдала, три четверки, остальные пятерки. Мам, ты молодец. Бабушка сегодня прибегала, искала свои капли от сердца, которые ты якобы спрятала в коробке из-под обуви. Папа ей помогал, они перерыли весь шкаф, нашли твою заначку — пять тысяч рублей. Папа сказал, что это на бензин, потому что они с мамой поедут на озеро.
Ульяна почувствовала, как внутри закипает легкое, но здоровое возмущение. Пять тысяч! Это были деньги, отложенные на покупку нового смесителя в ванную, который подтекал уже полгода, издавая по ночам ритмичные звуки, похожие на азбуку Морзе.
— Пусть заправляются, — вздохнула Ульяна. — На пять тысяч они как раз доедут до первого поста ГИБДД, где у Вити проверят аптечку, у которой срок годности кончился в двухтысячном году. Ладно, Тонечка, я спать. Устала с дороги.
Следующие три дня прошли в режиме абсолютного санаторного блаженства. Ульяна просыпалась в семь утра, пока солнце еще не успевало раскалить камни, шла на пляж «Русалка», ложилась на мелкую гальку и подставляла лицо теплому ветру. Морская вода была чистой, прохладной и смывала с души всю пыль прожитых в коммунальном угаре лет.
На четвертый день, когда Ульяна сидела в небольшом кафе на набережной и ела местный чебурек, истекающий горячим соком на картонную тарелочку, телефон снова ожил. На этот раз звонил Витя. Видеосвязь.
Ульяна нажала на зеленую кнопку. На экране появилось лицо мужа, выражающее крайнюю степень уныния. На заднем плане виднелась Валерия Марковна, которая в своей знаменитой белой панаме восемьдесят второго года выпуска пыталась рассмотреть что-то в кастрюле.
— Уля, — загробным голосом произнес Витя. — ты где?
— В кафе, Витя. Чебурек ем. Очень вкусный, с мясом и зеленью. Сто пятьдесят рублей штука.
— А мы голодаем, — пожаловался муж. — Мама попыталась приготовить суп из того, что было в морозилке. Там лежала какая-то серая масса. Она ее сварила. Оказалось, это твои замороженные дрожжи для пасхальных куличей. Мы теперь не знаем, что делать. Оно пенится прямо в кастрюле.
Ульяна не выдержала и прыснула в кулак.
— Витя, дрожжи надо было выбросить еще в мае. Я же говорила. Купите пельмени в магазине на углу.
— В магазине на углу пельмени стоят триста пятьдесят рублей за пачку! — подала голос из глубины экрана Валерия Марковна. — Это грабеж! Там один жир и соя! Ульяна, вернись немедленно, у Витеньки обострился гастрит, он со вчерашнего дня сидит на сухарях и святой воде!
— Валерия Марковна, у Витеньки гастрит от того, что он запивает сухари газировкой, которую покупает втайне от меня, — Ульяна аккуратно вытерла салфеткой пальцы. — Отпуск у меня до пятнадцатого июля. Раньше не ждите. И смеситель в ванной не трогайте, а то затопите соседей снизу, у них ремонт за полмиллиона.
Она отключила вызов. Настроение было прекрасным. Море шумело, солнце светило, а чебурек был просто божественным.
Однако Крым умеет преподносить сюрпризы. На шестой день пребывания Ульяны в Мисхоре погода резко испортилась. С гор спустился густой, как сметана, туман, море заштормило, и пляжи опустели. Туристы попрятались по номерам, а Ульяна, завернувшись в теплую шаль, которую предусмотрительно захватила из дома (старая закалка!), сидела на веранде и читала детектив.
В ворота гостевого домика кто-то громко постучал. Тамара Ивановна пошла открывать, ворча на непогоду. Через минуту она вернулась, ведя за собой человека в промокшей насквозь ветровке и с огромным рюкзаком за плечами.
Ульяна подняла глаза от книги и застыла. На пороге стоял Витя.
Вид у него был боевой, но сильно помятый. Один кроссовок был густо измазан в какой-то рыжей глине, ветровка промокла, а из кармана торчал обгоревший край той самой папиной панамы Валерии Марковны.
— Ну привет, капитанская дочка, — хмуро произнес Витя, сбрасывая рюкзак на пол. — Доехала-таки до моря. А я вот… приехал.
Ульяна медленно закрыла книгу.
— Витя? Ты как здесь оказался? А мама? А левое предсердие?
— Мама осталась дома, — Витя сел на ступеньку и стал стягивать грязный кроссовок. — Она сказала, что я предатель и бросаю ее на растерзание соцработникам. А я подумал… Ну что я, в самом деле, тридцать лет без моря жил? Тоня мне денег на билет подкинула из своих, которые на компьютер копила. Сказала: «Папа, лети, а то мама там точно замуж за экскурсовода выйдет».
Ульяна смотрела на мужа, и внутри нее боролись два чувства: желание рассмеяться и желание стукнуть его этой самой книжкой по голове. Но Витя выглядел таким несчастным, от него так привычно пахло домашним мылом и дорожной пылью, что она только вздохнула.
— Ладно, путешественник. Иди в душ. Тамара Ивановна, у вас найдутся еще одни тапочки? И, кажется, у нас в номере теперь будет тесновато.
Витя поднял на нее глаза, в которых светилось робкое облегчение. Конфликт был исчерпан, но расслабляться было рано. Ульяна прекрасно знала своего мужа: его раскаяние обычно длилось до первого немытого стакана или до первого звонка из дома.
Вечером они сидели на балконе. Шторм утихал, море глухо рокотало в темноте, разбиваясь о прибрежные валуны. Витя, переодетый в чистую футболку, с аппетитом уплетал местный сыр и запивал его крепким чаем.
— Уль, а хорошо тут, — негромко сказал он, глядя на далекие огни Ялты. — Воздух какой-то… другой. Не то что у нас на балконе.
— Конечно другой, Витя. Тут шин нет, — улыбнулась Ульяна. — Как там Тоня?
— Да нормально. Просила передать, чтобы ты ей ракушку привезла. Большую, чтоб ухо прикладывать — и шторм слышно.
В этот момент Витин телефон, лежащий на столе, мелко задрожал и засветился. На экране высветилось: «Мама». Витя вздрогнул и посмотрел на жену. Ульяна спокойно сделала глоток чая.
— Не бери, — тихо сказала она. — Пусть предсердие отдохнет.
Витя помедлил секунду, а затем решительно перевернул телефон экраном вниз. Это был поступок. Настоящий, мужской поступок, на который он не решался последние лет пятнадцать.
Они просидели на балконе до полуночи, вспоминая свою первую поездку сюда, когда они были молодыми, бедными и счастливыми, а Валерия Марковна еще не знала, где находится их загс. Казалось, мир вернулся на свои рельсы, и впереди их ждали целых десять дней тишины, солнца и покоя.
Но Крым — это место, где сюжетные линии имеют свойство переплетаться самым причудливым образом, особенно когда в дело вмешивается старшее поколение, вооруженное старыми обидами и безграничным свободным временем.
Утром Ульяна проснулась от странного шума во дворе. Кто-то громко и требовательно стучал в железные ворота гостевого домика, причем стучали явно не кулаком, а каким-то твердым предметом. По звуку это очень напоминало деревянную трость с резиновым набалдашником — именно такую Валерия Марковна купила себе три года назад после того, как посмотрела передачу о пользе скандинавской ходьбы.
Ульяна резко села на кровати. Витя рядом безмятежно храпел, подложив руку под щеку и пуская слюну на чистую наволочку тамары Ивановны.
Из окна донесся до боли знакомый, дребезжащий, но невероятно командный голос, от которого у Ульяны мгновенно побежали мурашки по спине:
— Тамара! Тамара Ивановна! Открывайте, я знаю, что мои обалдуи у вас! И не пытайтесь говорить, что мест нет, я согласна даже на раскладушку в коридоре!
Ульяна медленно повернулась к спящему мужу и тихонько толкнула его в бок. Витя замычал, не открывая глаз.
— Витя, вставай, — шепнула она. — Кажется, твое левое предсердие только что прибыло на автовокзал Ялты и уже требует законное место под крымским солнцем.
Витя подскочил на кровати так, словно под матрасом взорвалась петарда. Его глаза, еще мутные от сна, мгновенно округлились. За окном металлический стук трости о ворота повторился с утроенной силой, а следом донеслось грозное: «Я буду жаловаться в санэпидемстанцию! У вас тут виноград дикий, в нем наверняка малярийные комары гнездятся!»
— Мама… — сиплым шепотом выдохнул Витя, судорожно пытаясь нащупать ногами тапочки. — Уля, это она! Как она доехала? Ей же в автобусе душно, в поезде шумно, а на самолет у нее вообще аллергия!
— На крыльях упрямства прилетела, Витенька, — Ульяна спокойно накинула халат и завязала пояс потуже. — Когда у твоей мамы появляется цель испортить нам отпуск, у нее открываются такие скрытые резервы, что любой олимпийский чемпион позавидует. Пошли встречать делегацию, пока она ворота Тамаре Ивановне не проломила.
Они спустились во двор. Хозяйка дома уже стояла у калитки, бледная, как крымский известняк, удерживая засов обеими руками. По ту сторону забора, сквозь прутья, отчетливо виднелась белая панама образца 1982 года, сдвинутая на самый лоб, и грозно сверкающие очки в роговой оправе. У ног Валерии Марковны покоилась огромная брезентовая сумка на колесиках, из которой сиротливо торчал черенок от старой садовой лопатки. Зачем свекровь взяла на море лопатку, оставалось загадкой, но Ульяна внутри себя сделала ставку на то, что это для «поиска целебной лечебной грязи».
— Пустите меня, я мать! — провозгласила Валерия Марковна, как только калитка приоткрылась. — Витя! Я так и знала! Ты уехал, оставил меня одну с немытой кастрюлей, где дрожжи поднялись до самого потолка! Мне пришлось вызывать соседку, мы два часа отскребали линолеум!
— Мама, ну зачем ты приехала? — Витя жалобно сморщился, прячась за плечо Ульяны. — Тебе же вредно!
— Мне вредно дома сидеть и думать, как вы тут мои деньги проедаете! — свекровь решительно перешагнула порог, таща за собой громыхающую сумку. — Между прочим, Ульяна, твоя дочь Тоня — настоящая змея на груди. Она мне билет на поезд купила! Нижняя полка у туалета! Я двое суток слушала, как хлопает дверь, и думала о своем левом предсердии!
Тамара Ивановна, оценив масштаб надвигающейся катастрофы, кашлянула:
— Граждане отдыхающие, у меня все комнаты заняты. Сезон в разгаре, конец июня. Единственное, что могу предложить — старая застекленная веранда за кухней. Там диван есть, правда, пружина одна выпирает, но если положить старое одеяло…
— Показывайте свою веранду! — отрезала Валерия Марковна. — Я женщина неприхотливая, в тридцать седьмом году в бараке родилась, меня вашей пружиной не испугаешь. Главное — присмотр за сыном. А то он уже бледный, как поганка. Чем ты его тут кормишь, Ульяна? Чебуреками? Это же чистый холестерин и канцерогены!
С этого момента тихий мисхорский рай превратился в палату строгого режима. Валерия Марковна развернула бурную деятельность уже через полчаса после заселения. Выпирающую пружину дивана она победила, подложив под нее ту самую садовую лопатку, после чего объявила, что ложе стало «ортопедическим».
На пляж они теперь ходили исключительно строем. Ульяна впереди с полотенцем, Витя сзади с маминым надувным кругом в виде розового фламинго (который свекровь конфисковала у какой-то испуганной девочки в поезде, выменяв на банку домашних огурцов), и сама Валерия Марковна, замыкающая шествие. На ней был тяжелый шерстяной халат поверх купальника пятидесятого размера, потому что «морской воздух обманчив, а легкие надо беречь».
— Витя, не заплывай за буйки! — каждые три минуты раздавался над пляжем зычный крик свекрови. — Там течения! Тебя унесет в Турцию, кто тебя оттуда вызволять будет? Ульяна, что ты лежишь на гальке, как тюлень на лежбище? Иди окунись, у тебя же варикоз, надо сосуды тренировать!
Отдыхающие вокруг весело переглядывались. Мужчина в тигровых плавках, сидевший на соседнем шезлонге, тихонько шепнул Вите:
— Слышь, командир, у тебя матушка прямо как старшина в моей учебке. Ей бы еще свисток — и пляж можно закрывать на переучет.
Витя только вздыхал, покорно подставляя лысину под брызги воды. На третий день такого «отдыха» у него дергался правый глаз, а Ульяна поняла, что если не предпринять радикальных мер, то из Крыма она вернется не отдохнувшей, а готовой к переводу в психиатрическую лечебницу.
Чаша терпения переполнилась тридцатого июня. Ульяна планировала провести этот вечер в уютном ресторанчике на набережной Ялты — отпраздновать тридцать вторую годовщину их первой встречи с Витей. Она даже достала из чемодана свое лучшее платье — темно-синее, с ироничным принтом в мелкий горошек, которое визуально скрадывало лишние пять килограммов на талии.
— Никаких ресторанов! — заявила Валерия Марковна, когда они собрались у выхода. — Я посчитала: средний чек в Ялте — две тысячи рублей на человека. Это грабеж среди белого дня! За эти деньги можно купить четыре килограмма свиной шеи и три килограмма молодой картошки! Я уже договорилась с Тамарой, она разрешила воспользоваться ее электрической плиткой. Будем варить суп из консервированной сайры. Я как раз три банки с собой привезла, они в сумке на самом дне лежали.
Витя посмотрел на жену умоляющим взглядом собаки, которую собираются наказать за порванные тапочки.
— Уль, ну правда… маме тяжело будет одной на веранде. Давай посидим по-семейному. Сайра — она полезная, там фосфор.
Ульяна посмотрела на мужа, потом на свекровь, которая уже победно разворачивала завернутую в газету газетную же пачку лаврового листа. Внутри у Ульяны что-то щелкнуло. Спокойно, без крика и пафоса.
— Знаешь что, Витенька, — Ульяна подошла к зеркалу, аккуратно поправила прическу и взяла сумочку. — Ешь свой фосфор сам. А я поехала в Ялту. Одна. И обратно, возможно, вернусь поздно. На такси. За полторы тысячи рублей.
— Уля! — ахнул Витя. — Ты с ума сошла? Одна в ночь?
— Не в ночь, а в прекрасный летний вечер, — Ульяна улыбнулась своей самой чарующей улыбкой. — Валерия Марковна, приятного аппетита. Не забудьте положить в суп побольше лаврушки, она хорошо успокаивает нервную систему.
Она развернулась и пошла к воротам. Колесико ее сумочки весело стучало по плитке двора, отбивая победный марш независимости. На выходе ее догнала Тамара Ивановна и тихонько сунула в руку визитку:
— Вот, доченька, это телефон моего племянника, он на хорошей машине работает. Довезет в лучшем виде, и музыку нормальную включит, без этих ваших «белых роз». Езжай, проветрись. С такой свекровью даже святые на третий день начинают бросаться галькой.
Вечер в Ялте был великолепен. Ульяна гуляла по набережной, вдыхая густой, сладкий запах цветущих магнолий и слушая, как где-то у пирса уличный музыкант на саксофоне играет старую мелодию из фильма «Шербурские зонтики». Она зашла в небольшое кафе, заказала себе порцию черноморских рапанов в сливочном соусе и бокал ледяного лимонада. Деньги тратились легко, и впервые за долгое время Ульяна не испытывала за это никакого чувства вины.
«Тридцать два года», — думала она, глядя на то, как темнеет море. — «Тридцать два года я пыталась быть хорошей для всех. Варила правильные щи, экономила на колготках, терпела Витины капризы и мамины диагнозы. А ради чего? Чтобы сидеть на веранде и есть сайру из банки?»
Она вытащила телефон и написала Тоне: «Дочь, я в Ялте, ем рапанов. Папа с бабушкой варят суп на плитке. Мне кажется, я наконец-то повзрослела».
Ответ пришел через минуту: «Мамуля, ты мой кумир! Закажи еще десерт. Папа звонил, плакал, что бабушка заставила его чистить лук тупым ножом, и он теперь ослеп на левый глаз. Держись там, не сдавай позиций!»
Ульяна улыбнулась и действительно заказала лавандовое мороженое.
Когда она вернулась в Мисхор (на часах было уже одиннадцать вечера), в гостевом домике царила зловещая тишина. На кухне тускло горела лампочка. За столом сидел Витя. Перед ним стояла тарелка с сероватой жидкостью, в которой одиноко плавал кусок рыбьего хвоста. Судя по выражению лица мужа, фосфор в его организм поступал с большим трудом.
— Приехала? — тихо спросил он, не поднимая глаз.
— Приехала, Витя. Как суп?
— Мама пересолила, — пожаловался он. — И лаврушки много бахнула, теперь горчит. Уля… она меня заездила. Заставила стирать ее халат вручную в тазу, потому что «машинка-автомат портит трикотаж». Я все пальцы стер.
— Ну так маме надо помогать, ты же сам говорил, — Ульяна присела на край стула. — Где она сама-то?
— Спит на веранде. Лопатка из-под дивана выскочила, пружина ей прямо в бок вонзилась. Она долго шумела, обещала написать жалобу в ООН, а потом выпила корвалола и вырубилась. Уль… прости меня, а? Я обалдуй. Надо было сразу сказать, чтоб она дома сидела.
Ульяна посмотрела на его стертые пальцы, на эту злосчастную тарелку с сайрой и поняла, что расстановка сил окончательно изменилась. Мужское плечо, о котором Витя так гордо заявлял дома, капитулировало перед напором материнского авторитета всего за два дня.
— Ладно, Витюша, — Ульяна потрепала его по редеющим волосам. — Завтра утром мы переезжаем.
— Куда? — испугался он. — Мама же не пойдет!
— А мама останется здесь. Ей тут нравится. Веранда, плитка, сайра опять же осталась. А мы с тобой сняли отличный номер в Алупке. Я пока в такси ехала, все оформила через интернет. Двухместный, с кондиционером и видом на Воронцовский дворец. Без права посещения третьими лицами.
Витя посмотрел на нее с таким обожанием, с каким не смотрел даже в день свадьбы.
— А как же мама? Она же устроит скандал!
— Пусть устраивает. Тамара Ивановна — женщина закаленная, она и не таких видала. К тому же, я оставила ей пачку успокоительного чая на кухонном столе.
Первого июля, ровно в шесть утра, пока Валерия Марковна видела тринадцатый сон под аккомпанемент сверчков и похрапывала на своей «ортопедической» лопатке, Витя и Ульяна тихо, на цыпочках, вынесли чемоданы за калитку.
Племянник Тамары Ивановны уже ждал их на новенькой иномарке. Он помог уложить вещи в багажник, закрыл дверь и включил тихую, приятную музыку без слов.
Витя оглянулся на удаляющийся гостевой домик, вздохнул с облегчением и крепко взял Ульяну за руку.
— Ну что, капитан, куда плывем? — спросил он с робкой улыбкой.
— В Алупку, Витенька. В Алупку, — Ульяна откинулась на кожаное сиденье и закрыла глаза. — Там, говорят, воздух еще лучше влияет на правые желудочки. Особенно если принимать его отдельно от мам.
Справедливость восторжествовала, покой был восстановлен, а оставшиеся десять дней отпуска обещали стать именно тем, ради чего они копили целый год — настоящим, тихим и только их собственным летом.