На самом верху криминальной пирамиды стояли воры в законе. Звание не передавали по наследству и не продавали, а тех, кто всё же покупал корону, звали "апельсинами" и в серьёзных делах слова им не давали.
Вора короновали на сходке, собрании действующих законников, где за кандидата ручались двое уже признанных. Прошлое перетряхивали до мелочей, и служба в армии, работа на государство, карточный долг или прощёное оскорбление сразу закрывали дорогу к короне.
Жизнь коронованного была расписана запретами. Ни жены, ни жилья, ни сбережений, чтобы у вора не нашлось ни одной зацепки, через которую на него можно надавить.
Работать нельзя, служить нельзя, любой контакт с властью нельзя. Взамен вор получал власть над преступной средой и право распоряжаться общаком, общей кассой, куда стекались отчисления, и за сохранность этих денег он отвечал головой.
Вор был ещё и судьёй. Споры между уголовниками разбирала сходка, и наказания шли от лёгкого к смертельному.
За оскорбление давали публичную пощёчину, и после неё по зонам шёл слух, что вор битый, авторитет уже не тот. За более тяжёлое "били по ушам", то есть разжаловали с потерей общака и доходного участка. Строже всего каралась измена, и за донос, помощь следствию, кражу из кассы или расправу над равным без согласия сходки полагалась смерть.
Корни у касты тянулись в дореволюционную Россию, к преступникам, которых звали "иванами". Имя они стирали начисто, ни фамилии, ни настоящего прозвища, на любой вопрос отвечали "Иван Иванов". От них и пошла главная воровская идея, человек без прошлого и без привязок, целиком принадлежащий своему миру.
Живой символ старого закона
Точнее всего этот образ воплотил Владимир Бабушкин, вор по кличке Вася Бриллиант. Родился он в 1928 году в Астрахани, в голодном Поволжье, старшим в большой семье.
Воровать пошёл подростком в войну, чтобы кормить младших. Корону получил в 1950 году в карагандинском лагере, в разгар "сучьей войны", противостояния воров с теми, кто после фронта пошёл на сделку с лагерным начальством.
Бабушкин встал на сторону воров и держался их закона до конца.
Кличку он получил там же. Васей назвался при задержании, а "Бриллиант" то ли унаследовал от погибшего сокамерника, то ли заработал репутацией, чистый, без единой трещины.
Из примерно 90 лет, на которые его в общей сложности осудили, он отсидел около 40, почти не выходя на волю. Бежал, ловили, добавляли срок. Прошёл Владимирский централ, Урал, десяток тюрем.
Жил аскетом, ни семьи, ни имущества, ни дня работы, ни одной уступки начальству. При этом сокамерники описывали его как человека спокойного и начитанного, без мата, способного взять веник и подмести камеру.
Власть он не признавал в принципе. Сохранился пересказ его разговора с начальником колонии, тот кричал, что он полковник и тут главный, а Бабушкин ответил, что хозяин здесь не начальник, а он.
К таким, как Бриллиант, прислушивались. Он поручился за коронацию около 10 воров, его слово весило на сходках. Он и был той самой старой гвардией, человеком, для которого закон стоял выше выгоды, даже когда это било по нему самому.
Тот, кто начал переписывать правила
Перемену запустил другой законник, Анатолий Черкасов по кличке Толя Черкас. Биография у него для воровского мира немыслимая, гвардии сержант, прошёл фронт, 2 ордена Славы.
Награды он на "сучьей войне" прятал, потому что за службу государству свои могли и спросить. Человек умный, он понимал то, чего не видел сидевший по тюрьмам Бриллиант, страна богатеет в тени, и разовый грабёж этой тени, мелочь рядом с тем, что она способна приносить постоянно.
Мысль пришла к нему после одного дела. Его люди ограбили подпольного дельца, а тот оказался роднёй авторитетного вора, и Черкасу предъявили, что он своих обирает.
Он отбился, грабил барыгу, а не вора, но тогда и сообразил, что цеховиков выгоднее не грабить разово, а обложить постоянной данью. В милицию они всё равно не побегут, потому что сами вне закона.
В 1970 году в Киеве собралась сходка, на которой Черкас продавил новые правила. Вора освободили от обязанности постоянно сидеть, на воле он полезнее, а интересы на зоне пусть держат доверенные люди, "положенцы" и "смотрящие".
Дань с цеховиков узаконили как источник общака. Запрет на контакт с милицией смягчили, подписать бумагу с отказом от воровского ремесла теперь разрешалось, а соблюдать её, разумеется, нет.
Старый закон запрещал ровно это, любое касание власти, любую завязку с государством. Черкас не сломал каркас, он встроил в него лазейки под новую экономику.
Воры новой формации получили право жить на воле, копить деньги и кормиться с теневого бизнеса, а Бриллиант и подобные ему остались хранителями устава, который на глазах превращался в музейный экспонат.
Новая порода
Если Черкас переписывал закон с холодной головой, то рядом поднималась порода, которой закон был попросту не нужен.
Геннадий Карьков по кличке Монгол (прозвище, по легенде, дал ему сам Бриллиант за азиатскую внешность) в начале 70-х собрал в Москве банду в 30-40 человек и занялся тем, что позже назовут рэкетом.
Бил он прицельно по тем, кто не пойдёт жаловаться, и это цеховики, фарцовщики, антиквары, торговцы дефицитом, люди с большими нелегальными деньгами и без права на защиту.
Методы были театральные и жестокие. Бандиты переодевались в милицейскую форму, разыгрывали обыски и задержания, давили страхом так, что многие потом были уверены, будто их обобрала настоящая милиция. Доходило и до совсем диких приёмов, человека могли уложить в гроб, лишь бы сломить.
В банде Монгола начинал молодой Вячеслав Иваньков, будущий Япончик, один из самых известных авторитетов уже постсоветской эпохи.
Сам Карьков плевал на понятия открыто, грабил таких же уголовников, официально числился на стройке, гнался за деньгами.
Сгубила банду жадность, под видом милиции они обчистили воров-домушников, и те на допросах их сдали. В 1972 году банду взяли, Монгол получил больше 10 лет.
В колонии он убедил сходку, что старый кодекс мешает выживать, и в 42 года сам стал вором в законе, вопреки всему, чем эта каста жила.
Корону стали покупать
Старый порядок ломали не только в Москве. В Грузии к началу 70-х воровскую корону начали попросту покупать за деньги.
Её получали вчерашние торгаши и директора магазинов без единой судимости, а иные брали титул и для своих детей. Таких прозвали "апельсинами" и "лаврушниками", по лавровому листу из Закавказья.
Дань они собирали даже с рыночных торговцев зеленью, чего настоящий вор за собой не знал, ему по закону полагалось только воровать.
Против этого Бриллиант стоял насмерть. Он не признавал ни купленные короны, ни воров новой формации, что жили на воле с деньгами и "крышами". На сходках он держал сторону старого закона, а напротив садились те, за кем, как выяснилось позже, и было будущее.
Союз, который всё переменил
К концу 70-х дань с цеховиков прижилась, но единых правил не было, одни группировки брали по-божески, другие драли столько, что подпольщики сворачивали дело. Назревал конфликт, грозивший порушить всю схему.
Развязку нашли в 1979 году в Кисловодске. На ту сходку впустили чужих, чего прежде не случалось, за стол вместе с ворами сели и сами теневики.
Договорились о невозможном для старого закона союзе, подпольный коммерсант отдаёт в общак 10 процентов прибыли, а взамен получает покровительство. Условие устроило обе стороны.
Так преступный мир и теневая экономика срослись в одно. Воровская касса перестала жить одними кражами, в неё потёк процент с целой подпольной индустрии.
На этом и поднимется организованная преступность 90-х, когда страна рухнет, те же схемы, те же "крыши", тот же процент, только уже в открытую и с куда большим размахом.
А Вася Бриллиант новый союз отверг так же, как отвергал всё, что наросло на воровском законе за эти годы.
В 1985 году в колонии "Белый лебедь" под Соликамском он погиб, по официальной версии от сердца, по той, в которую верят в воровском мире, его забили за отказ усмирять бунт заключённых.
До освобождения ему оставался год. После его смерти по зонам прокатились бунты, а на могиле воры позже поставили гранитный памятник в 8 тонн.