— Где деньги? — Сергей не разулся, не снял куртку, сказал это с порога, ещё не войдя на кухню, где Анна стояла над кастрюлей с картошкой.
— Какие деньги, Серёжа? — она не повернулась.
— Не придуривайся. Я звонил матери, она сказала, ты ей в этот раз перевела меньше. Двести рублей, считай, зажала.
— Я перевела то, что ты сам сказал. Семь тысяч.
— Я говорил девять.
— Ты говорил семь. — Анна помешала картошку. Ложка стукнула о стенку кастрюли. — Я записала.
— Ты записала. — Он произнёс это как-то насмешливо, будто «записала» было чем-то постыдным. Кинул куртку на стул, прошёл за ней на кухню. Пахнуло дорогой, дизелем, чем-то кислым. — Покажи, где ты записала.
— В телефоне.
— Ну так покажи.
Анна положила ложку, вытерла руку о фартук, взяла телефон с подоконника. Открыла заметки, нашла строчку. Протянула ему. Сергей посмотрел, покривился.
— Я сказал девять.
— Написано семь.
— Значит, ты написала неправильно.
Она забрала телефон. Повернулась к плите. За её спиной он постоял, потом шумно выдохнул, сел на стул, двинул его по полу так, что ножка скрипнула.
— В общем, в следующий раз девять. Чтобы я не объяснял по два раза.
Анна ничего не ответила. Картошка уже была готова, только она не торопилась снимать кастрюлю. Стояла и смотрела в пар.
Сергей уехал в рейс в понедельник утром, вернулся в пятницу вечером, и за эти пять дней она успела побыть собой. Это было странное чувство, и Анна давно перестала его анализировать, просто принимала как данность, как погоду. Когда он дома, в квартире становилось тесно, хотя квартира была двухкомнатная и вполне просторная для четырёх человек. Но что-то менялось в воздухе, в темпе, в том, как она сама двигалась по этим комнатам. Становилась осторожнее. Тише.
Павел зашёл на кухню за стаканом воды, увидел отца, кивнул ему.
— Привет.
— Привет. — Сергей посмотрел на сына. — Как школа?
— Нормально.
— Нормально, — повторил Сергей. — Великолепно. Значит, доклад по математике сдал?
Павел на секунду замер.
— Я его ещё не сдал.
— Я так и думал. — Сергей встал, прошёл к холодильнику, открыл его. — Мать, тут кефир трёхдневный. Ты что, не ходила в магазин?
— Ходила. Это свежий.
— Написано двадцать второе.
— Сегодня двадцать четвёртое.
Он постоял перед открытым холодильником, потом закрыл его без ничего. Павел тихо ушёл в комнату.
Анна накрыла на стол. Позвала Катю, та пришла со своей тетрадью, положила её рядом с тарелкой, стала есть и писать одновременно. Сергей покосился на тетрадь, но промолчал. Ел молча, иногда поглядывал в телефон. Анна сидела напротив, смотрела в свою тарелку. Картошка была немного переварена. Она это заметила, но не сказала.
После ужина Катя убрала за собой тарелку, унесла тетрадь. Павел не выходил из комнаты совсем. Анна мыла посуду, а Сергей сидел на диване в зале, смотрел телевизор, и оттуда доносились голоса какого-то ток-шоу.
Она вытерла тарелки, убрала их в шкаф. Поставила чайник. Взяла со стола телефон и увидела сообщение от подруги Люды. Люда писала третий день подряд про какого-то врача, к которому, по её словам, надо было обязательно сходить. Анна прочитала, убрала телефон. Чайник зашумел.
Люда говорила об этом враче ещё неделю назад, когда они встретились в магазине случайно, столкнулись у кассы. Анна тогда покупала гречку и хлеб, Люда, как всегда, тащила целую корзину всего. Они постояли минут десять у выхода, под холодным светом ламп, и Люда вдруг сказала, что Анна плохо выглядит.
— Я нормально выгляжу, — ответила тогда Анна.
— Нет, — Люда покачала головой. — У тебя глаза, как у рыбы на льду. Ты вообще когда последний раз смеялась?
Анна подумала и не вспомнила.
— Я устала просто.
— Ты не устала. Ты выгорела. Это другое. Иди к Наталье Борисовне, она хороший специалист, я у неё была, она помогает.
Анна кивнула тогда, и они попрощались, и она купила гречку и хлеб, и ещё кефир, который теперь Сергей назвал несвежим. Сообщения от Люды она читала и не отвечала. Это было нехорошо, она знала. Люда заботилась. Но думать об этом было трудно.
Утром Сергей встал поздно. Анна к тому времени уже убралась, сварила кашу, накормила Катю и проводила её в школу. Павел ушёл сам, раньше всех, ещё затемно, и Анна слышала, как он хлопнул дверью, но не стала его окликать. Он в последнее время почти не разговаривал с ней. Не грубил, не злился, просто молчал, проходил мимо, как мимо мебели. Ей было немного больно от этого, но она понимала. Семнадцать лет. Ему есть куда деться от всего этого, у него есть школа, приятели, телефон, вся та жизнь, которая не пересекается с этой квартирой. Она завидовала ему тихо и без злости.
Сергей вышел на кухню в майке и трениках, налил себе чаю, сел.
— Ты сегодня работаешь?
— Да. В час.
— В больнице опять?
— В торговом центре. — Анна протёрла плиту. — Больницу в прошлом месяце закрыли на ремонт.
— А, ну. — Он помолчал. — Сколько сейчас платят?
— Столько же. Восемнадцать.
— Восемнадцать. — Он произнёс это с таким видом, что было ясно, он сейчас что-то скажет. И сказал. — Негусто.
— Я знаю.
— Может, поищешь что-то другое?
— Где, Серёжа?
— Ну не знаю. Вахта, там. Или в областной центр ездить.
Анна положила тряпку, повернулась к нему.
— Катя в девятом классе. Павел в одиннадцатом. Ты в рейсах по две недели. Если я буду ездить в область или на вахту, дом вообще остановится.
— Дом и так стоит. Ты просто привыкла.
Она не ответила. Повернулась обратно к раковине.
— Я говорю, что восемнадцать тысяч, это несерьёзно, — продолжал он, уже спокойнее. — Ты взрослая женщина, могла бы что-то найти получше. Если бы захотела.
Если бы захотела. Это его любимая фраза. Всё упиралось в её нежелание, её лень, её привычку. Он об этом говорил иначе, не прямо, но Анна научилась слышать то, что между словами.
Она домыла кружки, выключила воду. Пошла одеваться на работу. Торговый центр «Галактика» был в двадцати минутах пешком, это хорошо. Зимой хуже, ноги мёрзли в сапогах, которые Анна носила уже четвёртый сезон. Каблук на правом начал отклеиваться, она заклеила его сама, клеем «Момент», держалось пока. Она надела их, потопала по коридору, проверяя. Держится.
На работе было привычно. Анна возила швабру по плиточным полам, огибала стойки с одеждой, заходила в примерочные после покупателей. В примерочных иногда оставляли вещи, снятые с себя, или сдвинутые крючки, или вывернутые наизнанку плечики. Она всё убирала, вешала, поправляла. В «Галактике» был запах, характерный для таких мест, смесь чего-то синтетического и духов из ближайшего парфюмерного отдела. Анна давно перестала его замечать.
В три часа она сидела в подсобке и пила чай из термоса. Рядом сидела Нина, напарница, женщина лет пятидесяти пяти, которая работала здесь уже семь лет и знала про «Галактику» всё, что только можно было знать. Нина рассказывала что-то про свою дочь, которая переезжала в другой город, и Анна слушала, кивала, держала кружку двумя руками. За тонкой стеной подсобки слышались голоса покупателей, музыка из динамиков, чей-то смех.
— Ты меня слушаешь? — спросила Нина.
— Да. Дочь уезжает в Тверь.
— В Вологду. — Нина посмотрела на неё. — Аня, ты сегодня где-то витаешь.
— Просто устала.
— Дома что-то?
Анна пожала плечами. Нина понимающе замолчала. Она была неплохим человеком, Нина. Не лезла с советами, не задавала лишних вопросов. Они работали вместе три года, и между ними было что-то вроде спокойного понимания, без лишних слов.
Вечером Анна шла домой и у витрины небольшого магазина остановилась. Магазин назывался «Ателье Луиза», хотя никакого ателье там не было, просто женская одежда, немного старомодная на взгляд молодых, но вполне приличная. В витрине висело платье. Тёмно-зелёное, с небольшим воротником, простого кроя. Анна смотрела на него секунды три, потом пошла дальше.
Дома она приготовила ужин, покормила Катю, которая сидела над учебниками. Павел пришёл поздно, около десяти, поел молча, ушёл. Сергей смотрел телевизор. Анна помыла посуду, вытерла стол, обошла квартиру с тряпкой, собирая крошки и пыль. Потом легла. Сергей лёг позже, лежал на своей стороне, она на своей. Они не разговаривали.
Ночью она лежала и думала о платье. Не о том конкретно, просто о цвете. Тёмно-зелёный. Она давно не носила ничего такого. У неё было несколько вещей, тёмно-синее, серое, бежевое. Практичные. Удобные. На работу, на рынок, на родительское собрание. Ничего, от чего захотелось бы посмотреть в зеркало.
Она закрыла глаза и стала думать о том, что нужно завтра купить хлеб и масло. Засыпала медленно.
Прошло несколько дней. Сергей снова уехал в рейс. Квартира выдохнула. Анна убрала в его комнате, поменяла постельное, открыла форточку, проветрила. Это было маленьким ритуалом, она делала это каждый раз, когда он уезжал, и никогда себе в этом не признавалась.
Деньги на ремонт они копили почти полтора года. Вернее, копила Анна. Сергей говорил, что надо поменять сантехнику в ванной и покрасить коридор, и она откладывала с каждой зарплаты, понемногу, и иногда с его, если он давал ей чуть больше. Сумма была небольшая, около сорока двух тысяч. Лежала в конверте за книгами на полке.
Однажды, в середине недели, Анна достала конверт и пересчитала деньги. Потом ещё раз. Потом сидела с ними на диване и смотрела в окно. За окном был двор, засохшая клумба, тополь с облетевшими листьями. Скамейка, на которой летом сидели бабки, была пуста.
Она не понимала, что с ней происходит. Точнее, понимала, но не находила для этого слов. Было ощущение, что она живёт внутри очень хорошо знакомого сна, где всё правильно и всё на своих местах, но ничего не касается. Ни картошка на плите, ни деньги в конверте, ни дети, которые ходят мимо. Она смотрела на всё это как сквозь стекло. Делала всё, что нужно. Готовила, убирала, работала, спала. Только чувств не было. Будто кто-то убавил в ней что-то на самый минимум, чтобы хватало на работу, но не на что-то сверх.
Люда бы сказала, что это и есть выгорание. Наверное, Люда права. Но Анна не шла ни к какой Наталье Борисовне, потому что было некогда, потому что стоит денег, потому что непонятно, что этому врачу говорить и зачем.
Она положила деньги обратно, встала, пошла готовить обед.
В субботу она пошла в магазин и купила платье. Тёмно-зелёное. Стоило четыре тысячи двести рублей. Она постояла перед ним, подержала на вешалке, примерила в кабинке. В кабинке было мутное зеркало и плохой свет, но она всё равно увидела что-то. Не красоту особую, нет. Просто другую себя. Не ту, которая ходит с тряпкой по «Галактике».
Купила. Пришла домой. Повесила в шкаф.
Через неделю, в четверг, после работы зашла в маленький салон на соседней улице, назывался «Карамель», и сделала маникюр. Простой, аккуратный, тёмно-вишнёвый цвет. Мастер была молодая девчонка, болтливая, что-то рассказывала про свой недавний отпуск. Анна отвечала коротко, смотрела на свои руки под лампой. Руки у неё были рабочие, немного грубые, с короткими ногтями. Сейчас, с маникюром, они выглядели иначе. Не лучше и не хуже. Просто иначе.
Заплатила восемьсот рублей. Шла домой, держала руки чуть на виду, осторожнее, чем обычно.
Катя заметила вечером.
— Мам, ты ногти покрасила?
— Да.
— Красиво. Тебе идёт этот цвет.
Анна улыбнулась, и улыбка получилась немного неожиданной, будто она сама не ждала, что это произойдёт.
Через несколько дней, в пятницу, она зашла в фитнес-клуб «Ритм», который открылся недавно в их же доме, в первом подъезде, там раньше был магазин хозтоваров. Небольшое место, три тренажёра, два зеркала, запись на занятия через телефон. Она зашла поговорить, без намерения записываться, просто посмотреть. Администраторша, женщина её лет, всё объяснила, показала расписание. Был утренний класс по растяжке, три раза в неделю, до десяти, как раз до её смены.
— Сколько стоит абонемент на месяц? — спросила Анна.
— Две четыреста на восемь занятий.
Она купила абонемент. Почти не думала об этом. Деньги взяла из конверта.
Три занятия прошли как в тумане. Анна стояла у станка, тянулась, дышала, следила за инструктором. Тело было тугим, непослушным, болело на следующий день, но не сильно. Остальные женщины в группе были разные, молодые и постарше, никто ни с кем особо не разговаривал. Анна приходила, занималась, уходила.
Радости не было. Она ждала её. Люди говорят, что спорт поднимает настроение. У неё не поднимался. Она делала всё правильно, дышала, как учила инструктор, тянулась до боли, потом до приятного ощущения, и возвращалась домой, и снова была та же квартира, та же плита, те же дети, то же молчание вместо жизни.
Может, нужно больше времени. Может, это так не работает. Она не знала.
Платье висело в шкафу. Она так и не надела его никуда, потому что некуда было надеть. Иногда открывала шкаф, смотрела на него, закрывала.
Сергей вернулся из рейса в среду. Анна была на работе. Он позвонил в половину четвёртого.
— Я приехал. Ты когда будешь?
— В шесть.
— Ладно.
Он ничего больше не сказал. Она тоже. Убрала телефон и пошла домой с точки.
Он сидел на кухне, когда она вернулась. Перед ним стоял чай и открытый ноутбук. Анна разулась, повесила куртку, пошла к плите.
— Есть хочешь?
— Не особо. — Он не смотрел на неё. — Аня, ты деньги брала из конверта?
Она поставила чайник.
— Да.
— Сколько?
Она повернулась.
— Семь тысяч четыреста.
Сергей закрыл ноутбук. Посмотрел на неё.
— Зачем?
— Купила платье. Сделала маникюр. Записалась в фитнес.
В кухне стало тихо. Слышно было, как чайник начинает гудеть.
— Что? — сказал он наконец. Не громко. Почти спокойно.
— Ты слышал.
— Ты взяла деньги на ремонт и потратила на... — он запнулся, — на платье.
— И на маникюр. И на абонемент.
— Аня. — Он встал. — Это деньги на сантехнику. Мы полтора года копили.
— Ты копил. Я тоже копила. Я тоже откладывала с зарплаты.
— Это общие деньги.
— Я знаю, что они общие. Я взяла на себя.
— На себя. — Он прошёлся по кухне, встал у окна. — Значит, ты считаешь, что тебе можно просто взять и потратить общие деньги, не спросив.
— Ты не спрашиваешь меня, когда переводишь своей матери и сестре.
— Это другое.
— Почему другое?
— Потому что они в этом нуждаются. — Голос у него стал выше. — Мать больная, Ирка одна, им нужна помощь.
— А мне не нужна?
Он молчал.
— Серёжа, мне сорок два года, я работаю уборщицей, я хожу в одних сапогах четвёртый год. Я не помню, когда я что-то купила себе просто так.
— Бедная, — сказал он.
Это слово упало просто. Без злобы, почти равнодушно. Именно поэтому было больнее всего.
— Я не говорю, что мне жалко, — продолжал он. — Я говорю, что нельзя брать деньги без спроса. Это называется воровство.
— Это называется воровство? — тихо переспросила Анна.
— Именно.
Она постояла. Чайник закипел. Она не шевелилась.
— Хорошо, — сказала она.
— Хорошо что? — Он смотрел на неё.
— Хорошо. Я услышала тебя.
Она налила себе чаю. Вышла из кухни. Прошла в спальню, плотно закрыла дверь, не хлопнув.
Сидела на кровати. Смотрела на закрытый шкаф. За стеной слышно было, как Сергей что-то говорит, кому-то звонит, голос у него был напряжённый.
Воровство. Она подумала это слово ещё раз. Восемнадцать лет она ведёт дом. Встаёт раньше всех, ложится позже всех. Готовит, убирает, стирает, ходит на собрания, следит за врачами, за аптекой, за ценами в трёх магазинах. Работает. Откладывает. Не ездит в отпуск, потому что некогда и нет денег. Не покупает себе ничего, кроме нужного. Один раз за полтора года взяла семь тысяч на себя. Воровство.
Она легла поверх покрывала. Закрыла глаза. Лежала долго.
Потом встала, умылась, вышла на кухню делать ужин. Сергей не смотрел на неё.
Следующие несколько дней прошли в том же холодном молчании. Сергей ходил надутый, разговаривал коротко, по делу, кидал реплики про деньги. Анна отвечала или не отвечала. Делала своё. Готовила, убиралась, ходила на работу, возвращалась. Ходила на занятия в «Ритм», потому что абонемент куплен и выбрасывать деньги на ветер не хотелось.
На одном из занятий, стоя у станка, она вдруг подумала, что не помнит, когда в последний раз была по-настоящему в теле. Не в смысле физически, а в смысле, когда последний раз она чувствовала себя живой. Тело двигалось, тянулось, болело, но это было механически. Как будто она управляла им снаружи.
Инструктор сказала что-то, она не расслышала.
— Анна, спину прямо держи.
Анна выпрямила спину.
Катя в те дни вела себя осторожно. Она умела чувствовать температуру в квартире, этот барометр у неё работал с детства. Приходила из школы, делала уроки, ела, помогала убирать. Не задавала вопросов. Один раз вечером подошла к Анне, когда та сидела на кухне с телефоном, и просто положила ей голову на плечо. Посидела так минуту.
— Мам.
— Что, Катюш?
— Ничего. Просто.
Анна обняла её. Катя ушла к себе.
Павел не замечал ничего или делал вид, что не замечает. Приходил, уходил. Иногда она слышала, как он разговаривает по телефону в своей комнате, смеётся. Смех у него был хороший, громкий. Она стояла в коридоре и слушала.
В четверг Сергей пришёл домой раньше обычного, Анна ещё была на работе. Когда она вернулась, он стоял в коридоре в куртке.
— Ты уже уходишь? — спросила она.
— Нет. Я жду тебя.
— Зачем?
— Нужно поговорить.
Они прошли на кухню. Анна сняла куртку, повесила. Начала было наливать воду в чайник, но он сказал, не надо чай, просто сядь.
Она села.
— Я подал на развод, — сказал Сергей.
Она посмотрела на него. Лицо у него было напряжённое, он явно ждал реакции.
— Хорошо, — сказала Анна.
— Хорошо? — он слегка растерялся.
— Я слышу тебя.
— Аня, я серьёзно.
— Я тоже серьёзно. — Она сложила руки на столе. — Ты подал. Хорошо. Когда это будет?
— Ну там процесс. Месяц минимум. Может, больше, если по имуществу.
— По имуществу у нас квартира и машина.
— Квартира оформлена на меня.
— Я знаю.
Помолчали.
— Я думал, ты будешь кричать, — сказал он.
— Зачем?
Он не ответил. Потёр лоб. Встал, прошёлся по кухне.
— Ты вообще не хочешь ничего обсудить?
— Что обсуждать?
— Ну, как жить дальше. Дети. Всё это.
— Дети. — Анна посмотрела в стол. — Они уже взрослые, Серёжа. Им семнадцать и пятнадцать. Они справятся.
— С нами это не обсудили.
— Ты с ними не обсуждаешь ничего. Ни деньги, ни планы, ни рейсы. Почему развод должен быть другим.
Он остановился.
— Ты злишься.
— Нет. Я устала.
Это было честно. Злости не было. Была пустота, в которой стояло тихое, почти равнодушное облегчение.
Она встала, поставила чайник, потому что хотела пить, всё равно хотела. Он постоял, потом ушёл в зал.
Та ночь была странной. Анна лежала и думала. Не о разводе как событии, а о том, что будет дальше. Квартира его. Она это знала давно, они купили её до брака, в его бытность, потом расписались, но переоформить так и не переоформили. Значит, она уйдёт с детьми. Куда. Родителей уже не было, подруга Люда жила в маленькой однушке с зятем. Снимать что-то придётся. На восемнадцать тысяч в месяц.
Она думала об этом не как о катастрофе. Скорее как о задаче. Как о чём-то, что надо решить. Это удивляло её саму.
Утром она позвонила Люде.
— Я слышу тебя, Анька, — сказала Люда, когда выслушала. Голос у неё был низкий, домашний. — Ты как сейчас?
— Нормально.
— Нормально, это не ответ.
— Ну, не рыдаю. Не знаю, хорошо это или нет.
— Хорошо. — Люда помолчала. — Ты к Наталье Борисовне всё-таки запишись. Не потому что ты сумасшедшая, а потому что сейчас пойдёт тяжело, и лучше иметь кого-то рядом.
— Я подумаю.
— Ты всегда думаешь, а потом ничего.
— Люда.
— Что?
— Я просто позвонила тебе. Спасибо.
Люда вздохнула.
— Ты звони. Если надо, приедь. Мы придумаем что-нибудь.
Анна не записалась к Наталье Борисовне. Не потому что не хотела. Просто закрутилось. Сергей оформлял документы. Адвокат у него был знакомый, из тех, что берут немного и делают быстро. Анна не знала, нужен ли ей свой адвокат. Поискала в интернете, прочитала что-то про раздел имущества, закрыла страницу.
Она продолжала ходить на работу, готовить, убираться. Занятия в «Ритме» закончились, абонемент истёк. Она не стала продлевать. Платье висело в шкафу.
Павел узнал о разводе от Сергея. Пришёл к Анне вечером, сел за кухонный стол.
— Это правда?
— Да.
— Вы точно решили?
— Отец решил. Я согласилась.
Павел смотрел на неё. Лицо у него было напряжённое, как у Сергея, та же складка между бровями.
— Мам, а ты сама чего хочешь?
Она немного подумала.
— Я хочу, чтобы всё было по-честному.
— Это не ответ.
— Нет. Наверное, нет.
Он помолчал, потом встал.
— Я не знаю, как к этому относиться.
— Не нужно никак относиться прямо сейчас. Это займёт время.
— А ты куда?
— Не знаю ещё. Найдём что-нибудь.
Он ушёл. Анна сидела ещё минут пять за пустым столом. Потом встала и стала чистить картошку.
Катя узнала сама, услышала разговор родителей, вышла из своей комнаты с красными глазами. Анна обняла её, сидела с ней на диване долго. Катя не плакала, только прижималась, молчала.
— Мы же не разлучаемся? — спросила она наконец.
— Нет. Мы с тобой и с Пашей будем вместе. Отец тоже никуда не денется, он рядом будет.
— Он не рядом. Он всегда в рейсах.
Анна не ответила.
Следующий месяц шёл тяжело. Не громко, не со скандалами. Просто тяжело, как тянешь что-то тупое и неудобное, и никак не дотащишь до места. Сергей жил дома, они ходили мимо друг друга, ели иногда за одним столом, иногда в разное время. Разговаривали, когда нужно было, по делу. О детях, о документах, о том, что заканчивается сахар.
Анна не понимала, что она чувствует. Временами было совсем пусто. Временами вдруг накрывало, не плакала, не кричала, просто накрывало, и она шла в ванную, закрывала дверь, стояла под горячей водой пока не отпускало.
Однажды ночью она долго не могла заснуть и лежала, смотрела в потолок. Сергей спал на своей стороне, тихо, ровно. Она смотрела на его спину и думала, что они прожили восемнадцать лет. Павел и Катя. Новый год. Поломанная машина, которую чинили в долг. Его первый долгий рейс, она тогда боялась одна в квартире. Потом перестала бояться. Потом перестала замечать.
Где-то в этом промежутке она потерялась. Не сразу, не в один день. Постепенно, по чуть-чуть. Как вода уходит из земли незаметно, пока земля не треснет.
Наталья Борисовна. Люда присылала её номер уже четыре раза. Анна сохранила его под именем «НБ», но не звонила.
В один из тех дней она достала платье из шкафа. Просто надела. Встала перед зеркалом на дверце шкафа. Посмотрела на себя. Зелёный цвет не делал её моложе и не добавлял счастья. Но она смотрела на себя дольше, чем обычно. Не с радостью. Просто смотрела.
Потом сняла, повесила обратно.
Позвонила Люде.
— Я смотрела на себя в зеркало, — сказала она.
— И?
— Ничего. Просто смотрела.
— Это хороший знак, — сказала Люда серьёзно.
— Правда?
— Правда. Значит, ты там ещё есть.
Анна засмеялась. Это было неожиданно. Сухой, короткий смех, немного кривой, но настоящий.
Суд назначили на начало следующего месяца. За несколько дней до этого Сергей уехал в очередной рейс, сказал, что вернётся к слушанию. Он вернулся в воскресенье, за два дня. Анна была дома.
— Нам нужно поговорить, — сказал он с порога.
— Хорошо.
Они сели на кухне. Сергей положил руки на стол, смотрел на них.
— Я думал в рейсе. Много думал.
Она молчала.
— Может, не надо делать это? — Он поднял глаза. — Развод, это всё... Дети всё-таки. Семья.
— Ты подал документы.
— Я могу забрать.
Анна смотрела на него.
— Что ты предлагаешь?
— Ну. Попробовать. — Он помолчал. — Я готов... отдавать тебе чуть больше. Каждый рейс. И ты не будешь соваться, куда я трачу своё.
— Куда ты тратишь.
— Ну да.
— То есть матери и сестре по-прежнему.
— Это моя семья, Аня. Я не могу их бросить.
— А мы с детьми тогда кто.
— Вы тоже семья. Просто другая.
Она смотрела на него долго. Он выдержал взгляд, потом отвёл.
— Слушай, ну я же не прошу ничего сверхъестественного. Живём как жили. Просто без скандалов.
— Без скандалов, — повторила Анна.
— Ну да. Меньше нервов. Я буду стараться.
— А я?
— Что ты?
— А я должна что-то делать? Или просто не мешать?
Он нахмурился.
— Ты опять начинаешь.
— Я ничего не начинаю. Я спрашиваю.
— Аня, я тебе говорю, что готов сохранить семью. Это нормальный человек должен воспринять нормально.
— Нормальный человек. — Она посмотрела в окно. За окном было серое небо, голые ветки тополя. Где-то далеко гудела машина. — Значит, если я нормальный человек, я должна согласиться.
— Я этого не говорил.
— Но именно это ты имеешь в виду.
Он помолчал. Потёр лоб.
— Ну так что ты хочешь? Объясни, чего тебе не хватает. Я не понимаю, чего ты хочешь.
Анна сидела и думала, что это честный вопрос. Может быть, самый честный вопрос, который он задавал ей за последние годы. И она могла бы сейчас ответить много чего. Что она хочет, чтобы её видели. Не как функцию, не как домашнюю единицу обеспечения, а как человека. Что семь тысяч на платье и маникюр, это не воровство, а первый раз за долгое время, когда она сделала что-то для себя. Что усталость бывает не только физической. Что пустота внутри, когда смотришь на свои руки и не узнаёшь их, это тоже что-то значит.
Она могла сказать всё это.
Но она не сказала. Потому что поняла вдруг очень просто и очень ясно, что если она скажет, он кивнёт, скажет, хорошо, хорошо, я слышу тебя, и через месяц всё будет точно так же. Потому что он не слышит. Не потому что плохой. Просто не умеет.
— Серёжа, — сказала она. — Спасибо, что подумал. Я слышу тебя.
— Ну так что?
— Нет.
— Нет чего?
— Нет, я не хочу оставить всё как есть. Пусть будет развод.
Он смотрел на неё.
— Ты серьёзно.
— Да.
— Аня. Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты разрушаешь семью.
— Нет. — Голос у неё был ровный. Она сама удивилась, насколько он был ровный. — Это не я разрушаю.
Сергей встал. Прошёлся. Остановился у окна, как всегда, у этого окна.
— Куда ты пойдёшь?
— Найдём с детьми жильё. Что-нибудь снимем.
— На восемнадцать тысяч.
— Там посмотрим.
Он покачал головой.
— Я не понимаю тебя.
— Знаю, — сказала Анна.
В тот вечер она легла рано. Дети были дома, Катя делала уроки, Павел сидел у себя. Анна лежала и слышала, как Сергей ходит по квартире, открывает холодильник, закрывает. Телевизор бормотал.
За окном шёл снег. Первый в этом году. Мелкий, редкий, ложился на подоконник и не таял.
Она смотрела на него и думала, что давно не смотрела на снег. Просто смотрела, не думая при этом, что надо будет завтра достать зимние ботинки, что в магазин лучше пойти пораньше, что сапог всё равно жалко, четыре года носятся. Просто снег. Белый, тихий, идёт себе.
Что-то шевельнулось внутри. Не радость. Что-то предшествующее ей. Что-то похожее на то, что бывает, когда открываешь форточку после долгого дня.
Она встала, подошла к шкафу, открыла его. Тёмно-зелёное платье висело там, спокойное, никуда не торопилось.
Она взяла телефон. Открыла переписку с Людой.
«Я сказала нет», написала она.
Люда ответила через минуту.
«Какому «нет»?»
«Он предложил остаться. Я отказалась.»
Долгая пауза. Потом:
«Как ты?»
Анна подумала. Снег шёл за окном, тихий и равнодушный ко всему, что происходило в этой квартире и в ней самой.
«Не знаю ещё, — написала она. — Но снег идёт. Я смотрю.»
«Это уже что-то», ответила Люда.
Анна убрала телефон, легла обратно. Смотрела в потолок. За стеной было тихо. Или нет, не тихо, просто привычно. Но внутри, где давно стояла серая неподвижная вода, что-то чуть качнулось.
Она закрыла глаза.
Снег шёл.