— Господи, Андрей, ты издеваешься? Ты в магазине мозг включаешь или нет? Хотя зачем он тебе, у тебя же список есть, — со злостью передразнила она мужа. — Как ты меня достал, сил нет!
Оля стояла на кухне, сжимая в руке вскрытый пакет молока. Срок годности истек уже позавчера, и из содержимого, если постараться, можно было только сделать блинчики. Муж замер в дверном проеме, на лице застыла полная растерянность.
— Оль, я же не думал, что оно кислое, — промямлил он.
— А какое оно будет, если просроченное? Почему тебе даже такую простую вещь нельзя поручить? Достал, — отчеканила Оля и швырнула пакет в раковину так, что брызги кислого молока разлетелись по нержавейке. — Я хотела утром сварить молочную кашу. Делайте теперь сами, что хотите.
— Ну прости...
— Хватит! Отстань от меня!
Не глядя на него и кипя от негодования, она пошла в комнату сына. Стучать не стала, просто толкнула дверь. Тринадцатилетний Егор лежал на кровати, задрав ноги в грязных носках на спинку, и что-то сосредоточенно набирал в телефоне. На полу вокруг кровати образовался ландшафт из оберток от конфет, пустых упаковок чипсов и смятых футболок непонятной степени свежести.
— Егор, я сколько раз говорила: убери в комнате. Ты хочешь жить в свинарнике? В своей личной квартире живи, но здесь я так не позволю! Быстро уберись, воняет уже в коридоре.
— Хорошо, — буркнул сын, не отрываясь от экрана.
— Что хорошо? Сколько можно обещать и не делать?
— Уберусь, отстань.
— Как ты со мной разговариваешь??? Ты вообще совесть потерял, — закипала она как чайник, забытый на плите. — Немедленно уберись в комнате!
— Мам, ну реально отстань.
«Реально». Господи, даже слово «реально» он произносит с той же интонацией, что и муж, когда пытается оправдаться. Генетика, черт бы ее побрал.
Оля вышла из комнаты, хлопнув дверью, и направилась в гостиную, где в кресле, поджав под себя ногу, сидела двенадцатилетняя Соня. Взгляд дочери был устремлен в телефон, уютно пристроенный на коленях.
— Соня, ты уроки сделала?
Ребенок вздрогнул и покраснел:
— Да.
— Да? А ну покажи тетрадь.
Конечно же, тетрадь была девственно чиста.
— Ты просидела тут три часа, — медленно, с расстановкой произнесла Оля, чувствуя, как где-то в груди закипает уже не просто раздражение, а злость. — Три часа. Знаешь, сколько примеров можно было решить за три часа? Я в твоем возрасте...
Спустя полчаса она вышла на балкон и с трудом сдержалась, чтобы не заорать от злости. Вечер. Обычный вечер обычной семьи. Мужу плевать, что он покупает в магазине. Сыну надо сто раз напомнить принять душ и убрать в комнате. Дочь превращается в придаток к смартфону. И она, вынужденная орать на них днями напролет, как уличная торговка, потому что другой метод коммуникации в этом доме просто не работает. Все реагируют только на крик.
Перед сном, отвернувшись от мужа, она закрыла глаза и привычно стала мечтать. Если бы можно было всё переиграть. Если бы можно было вернуться в семнадцать лет и всё начать заново. С ее знаниями она бы развернулась.
Мама тогда твердила: «Иди на экономический». И она пошла, как послушная овечка. А сама хотела стать ветеринаром. Хотела лечить животных, представляла себя в белом халате, с фонендоскопом, склонившуюся над пушистым пациентом на смотровом столе. Но кто бы ей дал? Мама сказала: «Коровам хвосты крутить? Ты что, опомнись».
А Сашка Петров? Мальчик из параллельного класса, в которого она была влюблена с детства. Но так и не подошла ни разу за все школьные годы. Писала его фамилию на полях тетрадей, рисовала сердечки и тут же замазывала, чтобы никто не увидел. Если бы она тогда набралась смелости. Просто подошла и сказала: «Саша, давай поговорим». Ведь, говорят, он тоже на неё поглядывал. Но это всё сплетни и мифы. А правды она уже никогда не узнает, потому что Сашка теперь где-то в Краснодаре, женат, трое детей, на фотках в соцсетях стоит на фоне шашлыков с пузом и в дурацкой панаме.
И биткоины. О господи, биткоины. Когда они только появились, Оля еще в декрете сидела и читала какую-то статью в интернете о криптовалюте. Их можно ожно было купить за сущие копейки. Муж тогда сказал: «Ерунда, финансовый пузырь, не лезь». И она не полезла. А теперь каждая новость о новом рекорде биткоина была как маленькое издевательство лично над ней. Она бы сейчас не работала на дядю, она бы жила в домике у моря и плевала в потолок.
Вот так, думая о несбывшемся, Оля и заснула — злая, уставшая, обиженная на весь мир.
Проснулась она от яркого света.
Солнце било в глаза, хотя окна спальни выходили на восток и по утрам там всегда был мягкий рассеянный свет. Сейчас же комната была залита резким, желтым, почти оранжевым сиянием. И шторы были другими. Легкие, ситцевые, с дурацкими рюшами — она такие в жизни не покупала.
Оля села на кровати и огляделась. Это была не её спальня. Это была комната поменьше, с обоями в цветочек, с письменным столом у окна, заваленным учебниками, и плакатом группы «Руки Вверх» на стене. Сергей Жуков с прилизанными волосами смотрел на неё с плаката и словно говорил: «Ну что, добро пожаловать назад, подруга».
Первая мысль была — инсульт. Ну или кукуха полетела, точнее, случилась галлюцинации от переутомления. Она зажмурилась, досчитала до десяти, ущипнула себя и открыла глаза. Комната не исчезла. Плакат «Руки Вверх» висел на месте. Рядом с ним обнаружился еще один — группа «Виа Гра» в том самом составе, который был популярен лет двадцать назад. Три девицы в откровенных нарядах смотрели томно и многообещающе.
Оля скинула одеяло и увидела свои ноги. Господи, что это? Худенькие, с бархатистой гладкой кожей. Она поднесла руки к лицу — пальцы тонкие, без вен, без возрастных пигментных пятнышек. На безымянном пальце не было обручального кольца.
В доме было тихо. Никто не орал из соседней комнаты, не топал в коридоре, не гремел посудой на кухне. И пахло иначе. Не стиральным порошком и кофе, а чем-то сладковатым, ванильным.
Оля встала, подошла к зеркалу на дверце старого шифоньера и замерла от изумления. Этого просто не может быть!На неё смотрела семнадцатилетняя девушка. Взъерошенная, с припухшими со сна веками, но семнадцатилетняя. Ни морщин у глаз, ни носогубной складки, ни седых волосков, которые она регулярно выдирала пинцетом перед зеркалом в ванной. Волосы длиннее, чем сейчас, и какого-то более живого, медового оттенка. И фигура! Худая, без живота и с упругой грудью.
Паника моментально накрыла ее с головой. Чистая, животная паника — где мои дети, где муж, что случилось, где мое тело, мой дом, моя жизнь? Она заметалась по комнате, хватая руками то учебники, то старый дисковый плеер, то какие-то тетрадки, не понимая, что ищет. Сердце колотилось как бешеное. Потом паника схлынула, и накатила эйфория.
Это же оно. То самое. Второй шанс. Та мечта, о которой она мечтала. Вернуться в семнадцать и всё переиграть. Стать ветеринаром, подойти к Сашке, купить биткоины и стать миллионершей.
— Оля, ты встала? В институт опоздаешь! — донесся из-за двери мамин голос.
Институт? Точно. Сейчас, наверное, лето после выпускных экзаменов, самое время подавать документы. Она успеет все изменить. Так, начнем! На экономический она не пойдет и станет ветеринаром. На зло маме, на зло всем. Наконец-то осуществит мечту.
Первые дни прошли в эйфории. Оля подала документы в аграрный, на ветеринарный факультет, и чувствовала себя героиней фильма о перерождении души. Мама, конечно, закатила истерику: «Ветеринаром? Ты? Какая ветеринария, опомнись! Экономический — это стабильность, надежность!». Но теперь Оля умела отвечать матери. За годы брака и воспитания детей навык парировать претензии был отточен до совершенства.
— Мам, это моя жизнь, не твоя. Я сама решу, кем мне быть. И буду крутить коровам хвосты, потому что сама так хочу, — заявила она таким тоном, что мама поперхнулась чаем и замолчала на целый вечер, косо посматривая на дочь. Раньше, в прошлой версии этой жизни, Оля бы промолчала. Проглотила бы и пошла на экономический. Но не теперь.
Она поступила без проблем. Первая неделя учебы пролетела, вторая. Они изучали строение скелета коровы, а Оля ловила себя на мысли, что ей безумно скучно. Смотрела на схемы внутренних органов, и в голове не возникало ни искры интереса. Она скучала по своим отчётам, по утреннему кофе и спорам с коллегами. Ещё мечтала позалипать в телефоне, только не в этом кирпиче.
Оказалось, ее ад только начался. Её бесили однокурсники. Юные, восторженные, только что выпорхнувшие из школьных стен. Они обсуждали какие-то глупые сериалы, сплетничали о том, кто с кем встречается, звали гулять всю ночь по набережной, пить дешевое вино и петь песни. А Оля смотрела на них и чувствовала себя какой-то бабкой на лавочке. Нагулялась она уже, ей это не интересно. Они орали, хохотали, пихали друг друга локтями, звали «на вписку». Какая "вписка"? О чем с ними говорить? Дети, ей богу, глупые дети. А их подкаты? Когда они к ней подходили, она моментально вспоминала своего сына и ей становилось противно. Да и не могла она их воспринимать как партнёров, у нее был муж! Да, в её голове она была замужем и хоть убей не могла даже представить кого-то из этих мальчиков в кровати.
Но к Саше она все-таки подошла. В конце концов, это же ее шанс. Навела справки, узнала, что он поступил на юридический. Подъехала к институту, поздоровалась и они разговорились. И катастрофа случилась примерно на четвертой минуте диалога. Ведь он был обычным парнем, не таким, как в её фантазиях. Он глупо шутил, рассказывал про какую-то попойку в общежитии, сыпал молодежным сленгом, который Оля понимала через слово, и смотрел на мир с той беззаботной легкостью, которая бывает только у людей, никогда не знавших, что такое ипотека и не возивших детей в больницу с температурой под сорок. К своему глубокому разочарованию, она поняла, что ей не о чем с ним говорить. Вообще. Да, он был симпатичным, забавным, но абсолютно ей не интересным. Услышав от него фразу "моя мама сказала", она рассмеялась, и назвала его "сыночкой-корзиночкой", вызвав только недоумение во взгляде. Вспомнила его фотографии в её старой жизни, и трусливо сбежала, придумав какой-то дурацкий предлог.
Биткоины она тоже попыталась купить. Нашла какие-то форумы, зарегистрировалась, стала разбираться. Но мозг отказывался воспринимать информацию. Она смотрела на графики, на какие-то биржи, кошельки, приватные ключи и чувствовала, что ей это не нужно. Ведь каждый вечер, ложась в ту самую кровать под плакатом «Руки Вверх», на нее накатывала тоска. Не светлая грусть, а черная, удушливая, выгрызающая изнутри тоска.
Она скучала по Егору. По его улыбке, шуткам, даже по вечному «отстань, мам». Вспоминала, как он, когда болел в детстве, сворачивался калачиком у неё под боком и засыпал, легонько вздрагивая. Вспоминала, как он смешно морщил нос, как готовил иногда ужин вместе с папой. Как хмурился в последнее и время и отворачивался, когда она пыталась его обнять, бурча, что он уже не маленький.
Она скучала по Соне. По её хитрому прищуру, когда та прятала телефон под столом. По её вечным психам, и твердой уверенности, что дочка после ссоры обязательно ее обнимет и тоненьким голосом попросит прощения. По их разговорам, секретам и обсуждениям каких-то глупых новостей.
И ещё она дико она скучала по мужу. Вспоминала, как они познакомились, как он смешно сделал ей предложение, как искал ей по всему городу клубнику, как настоял, чтобы присутствовать на родах детей. Скучала по их разговорам, объятиям, по его поцелуям.
Она поняла страшную вещь: в этой, новой версии реальности, она может с ним вообще не познакомиться. Потому что в той, прошлой жизни они встретились на её первой работе, куда он пришел устраиваться прорабом. А сейчас она учится на ветеринара и та работа ей не светит. И даже если они каким-то чудом пересекутся, то что она ему скажет? Ты обязан на мне жениться? А если в этой версии реальности она его не заинтересует?
Отношения с родителями тоже пошли под откос. Потому что теперь она не молчала. Она спорила, возражала, высказывала всё, что накопилось за годы. Мать обижалась, уходила в другую комнату, хлопала дверью. Отец недоуменно смотрел на дочь, которая вдруг стала какой-то чужой, резкой, колючей. А Оля не могла остановиться. Её прорвало. Она не жалела их, не боялась обидеть и не собиралась прощать ни за что.
Однажды ночью она лежала в кровати, и привычно беззвучно плакала. Слезы текли по вискам в волосы, мочили подушку. Она дико хотела обратно в свою старую жизнь. К своим детям, к мужу, к своим подругам, а не к этим, с которыми ей не о чем говорить.
Господи, какая же я дура, — думала она. — Какая я дура. У меня всё было. Всё. Ну не идеальное, ну с косяками, ну с недостатками — но моё, родное. А здесь я чужая всем, и все чужие мне. Здесь я никто.
Ей было скучно и неинтересно в этой жизни. Она ругалась с "подругами", родней, с однокурсниками, с преподавателями. Она съездила и попыталась познакомиться с Андреем, но ничего не вышло. Он встречался с Аней, с которой в её той жизни к моменту их встречи расстался. И ей так тошно было смотреть на их идиллию, что она полночи прорыдала. Ей хотелось позвонить лучшей подруге, пожаловаться, но к своему ужасу она поняла, что ее в этой версии жизни не будет. Они же познакомились во время учебы!
Она отдалялась от этой жизни и от людей, которые её населяли, всё дальше и дальше, в какую-то глухую изоляцию. В вакуум, где не было ничего, кроме воспоминаний о сыне, дочери, муже, друзьях. Она сходила с ума, чувствуя, что навсегда их потеряла. Она своими руками уничтожила их, и ей остались только горькие впоминания.
В ту ночь, последнюю ночь, она легла в кровать, чувствуя такую свинцовую, такую безысходную тоску, какой не испытывала никогда в жизни. Она закрыла глаза, мечтая только об одном — исчезнуть навсегда и проснуться там, дома. Пусть домашние кричат, не убирают в комнате, забывают вынести мусор — плевать. Домой. Пожалуйста. Я хочу ДОМОЙ. К МУЖУ И ДЕТЯМ!!!
Оля открыла глаза.
Перед глазами возник родной потолок, который она узнала мгновенно. Из кухни раздался голос мужа: «Оль, вставай, завтрак готов». Сын протопал мимо спальни в ванную, что-то бурча себе под нос. Дочь закричала под дверью: «Мама, я сделала уроки, можно мне к Алисе пойти?».
Она лежала и просто дышала. Вдох-выдох, вдох-выдох.
— Ма-а-ам! — снова донеслось из коридора.
Оля улыбнулась. Села на кровати, потянулась, хрустнув суставами.
— Иду, — сказала она, и вытерла накатившие слезы. — Иду, родные мои. Как же я вас всех люблю, вы бы только знали.
Прошлого не вернуть. И иногда это и к лучшему.