В павильоне «Мосфильма» в 1952 году молодую женщину пытали красотой. Её усадили на железный стул, велели подобрать ноги и согнуться в коленях, а потом стянули корсетом вместе со стулом так, что она сделалась маленькой и почти круглой. Сверху на неё надели бирюзовое оперенье, сшитое из павлиньих перьев: колени стали грудью птицы, ступни лапами, а руки продели в огромные крылья. В таком положении предстояло сидеть по нескольку часов кряду.
«Лидия Владимировна, может, всё-таки золотой краской лицо покроем? Эффектнее выйдет» (предлагал гримёр)
«Ни в коем случае, это же опасно для кожи. Давайте лучше индийский грим» (отвечала она, едва дыша в тисках корсета)
Боже, как тяжело. Спина затекла, ног не чувствую, дышать и то нечем. А ведь до конца смены ещё далеко. Но до чего же интересно всё это кино! Ради такого можно и потерпеть. Лишь бы вышла моя птица, лишь бы ожила на экране.
Так снимали птицу Феникс для сказки «Садко». Сказочное существо вышло таким, что заграничные критики после показа в Венеции только руками разводили: диковинная птица очаровывала, вызывала суеверную жуть и выглядела до того живой, будто и впрямь существовала на свете. А играла её Лидия Вертинская, жена великого артиста, который сам долго не желал отпускать любимую в кадр. Мало кто из зрителей, заворожённых сказочной птицей, догадывался, какой ценой давался этот образ и какая непростая, полная любви и горя жизнь стоит за хрупкой фигуркой в павлиньих перьях.
Шанхайская красавица
Судьба свела их далеко от России. Лидия Циргвава, потомок грузинских князей, родилась в Харбине, а юность провела в Шанхае, где служила секретаршей в пароходной компании. В 1940 году семнадцатилетняя красавица с огромными глазами повстречала самого Александра Вертинского, кумира русской эмиграции, чьи песни рыдали и смеялись в каждом ресторане Европы и Азии. Девочка из почтенной семьи грузинских кровей, она росла среди русских изгнанников, тосковавших по навсегда потерянной родине, и голос Вертинского с пластинок был для неё, как и для тысяч эмигрантов, голосом этой недосягаемой России.
Ему было за пятьдесят, ей не исполнилось и восемнадцати. Разница в тридцать четыре года пугала кого угодно, только не влюблённого артиста.
«Лида, я объездил весь свет, но такой, как вы, не встречал нигде» (говорил он, склоняясь к её руке)
«Александр Николаевич, да что вы во мне нашли? Я же совсем девчонка» (смущалась она)
Мать невесты была против этого союза наотрез: где это видано, отдавать юную дочь за человека старше её отца. Но сердцу не прикажешь. Весной 1942 года в шанхайском кафедральном соборе они обвенчались. Так дочь грузинских князей стала женой человека-легенды, и впереди у неё были и ослепительное счастье, и испытания, о которых юная невеста в тот день и помыслить не могла. В Шанхае тех лет, пёстром и тревожном, доживала свой век прежняя русская жизнь, и встреча юной Лиды с великим артистом казалась последней страницей этого исчезающего мира.
Мама плачет, отговаривает, а я не могу иначе. Рядом с ним я будто попадаю в его песни, в тот придуманный прекрасный мир. Пусть он не молод, пусть. Зато он любит меня так, как никто и никогда любить уже не будет.
В 1943 году Вертинский с молодой женой, трёхмесячной дочкой Марианной и тёщей решился на отчаянный шаг и вернулся на родину, которую покинул почти четверть века назад. Через год в Москве родилась вторая дочь, Анастасия.
Метрополь и ревность
Возвращение оказалось не сладким. Целых три года знаменитая семья ютилась в гостинице «Метрополь», пока артисту не выделили квартиру в самом центре, на нынешней Тверской. Вертинский работал на износ, колесил с концертами по стране, приносил в дом деньги и постоянно совал любимой Лиле то на платье, то на туфли. Жили шумно и хлебосольно, в их доме перебывала вся артистическая Москва, а маленькие дочки засыпали под звуки отцовского голоса, репетировавшего у рояля новые песни. Обожал он жену почти болезненно, видел в ней свою музу и последнюю тихую гавань после долгих лет скитаний по чужбине, и оттого так панически страшился её потерять.
Денег он зарабатывал немало, но тратить на себя жена не умела и не хотела. Хотела она другого, мечтала сниматься в кино, благо предложения сыпались на редкую красавицу одно за другим. И вот тут муж упирался намертво.
«Не пущу. Будешь там вертеться перед чужими мужчинами, ловить их взгляды» (мрачнел он)
«Сашенька, это же работа, искусство. При чём тут чужие взгляды?» (пыталась она образумить супруга)
Ревновал он отчаянно, и про это знали все вокруг. Стоило ей быть с ним сдержанной или холодной, как великий артист терял голову и мог вспылить не на шутку. А наутро каялся, писал ей нежнейшие письма, называл своей Пекочкой и умолял ответить хоть словечко. «Пекочка, почему ты не пишешь? Ответь хоть что-нибудь» (летели ей вдогонку его телеграммы с далёких гастролей).
Ревнует, мучается, а я ведь не даю ни малейшего повода. Тяжело с ним, ох тяжело порой. Но как почитаю его письма, как услышу этот голос, и всё прощаю. Разве можно сердиться на человека, который любит тебя до самозабвения?
Это была оборотная сторона большой любви: обожание и ревность шли в нём рука об руку, и Лидия научилась принимать мужа целиком, со всем его пылким, неуёмным сердцем.
Птица, выпущенная на волю
В 1952 году Вертинский всё же сдался и отпустил жену в «Садко». Так родилась её птица Феникс, а следом и целая галерея сказочных красавиц и злодеек. Лидия выучилась на художника, окончив живописный факультет Суриковского института, но экран манил её не меньше холста. Экзотическая, чуть восточная красота её на советском экране оказалась товаром штучным, и режиссёры-сказочники охотно звали её, ведь такие лица, гордые и неземные, в обычной жизни почти не встречаются. Снималась она нечасто, зато каждая роль запоминалась накрепко, и не одно поколение детей, замирая от сладкого ужаса, следило с экрана за её коварными и величавыми злодейками.
Зрители запомнили её томную герцогиню в «Дон Кихоте» и особенно коварную Анидаг в «Королевстве кривых зеркал». Сама фактура её лица, тонкого и породистого, словно создана была для колдуний и чародеек из старых сказок.
«Мама, ну почему тебе вечно достаются всякие ведьмы да злодейки?» (смеялись подросшие дочери)
«А что поделать, лицо у меня для добреньких простушек не годится» (отшучивалась Вертинская)
А ведь могла бы и вовсе не сниматься, послушай она когда-то мужа, и тогда страна не узнала бы ни её Феникса, ни её колдуний; но характер у тихой с виду Лиды оказался твёрдым, и своё право выходить на экран она в своё время отстояла.
Между тем годы шли, и стареющего Александра Николаевича всё сильнее грызла тревога за семью. Он чувствовал, что времени отпущено немного, а девочки ещё малы. В горьком письме министру культуры артист с обидой спрашивал, отчего не печатают его пластинок и не клеят афиш.
Я стар. Доживу ли, пока дочери встанут на ноги? Чем я обеспечу их, когда меня не станет? Только бы успеть, только бы оставить им хоть какую-то опору под ногами.
Незадолго до смерти он, говорят, никак не мог скопить на козу, а скопив, радовался как ребёнок: пусть хоть молоко у девочек будет своё. Великий Вертинский, певший королям и нищим, под конец считал копейки.
Вдова в тридцать четыре
В 1957 году Александра Николаевича не стало. Лидия осталась вдовой в тридцать четыре года, с двумя дочерьми на руках и без всякой опоры. Горе обрушилось страшное, а следом подступила и самая обыкновенная нужда.
Опасения мужа сбылись в точности. После его смерти денег в доме катастрофически не хватало, а государство о семье великого артиста словно забыло. Вдова обивала пороги, тщетно пытаясь выхлопотать детям хоть какую-то пенсию или помощь. Странное дело: при жизни мужа их дом был полной чашей, а стоило ему уйти, и выяснилось, что вдова и сироты великого Вертинского, кроме горстки верных друзей, по сути никому и не нужны.
«Поймите, это же дочери Вертинского, его песни знала вся страна» (убеждала она чиновников)
«Ничем не можем помочь, не положено» (разводили руками за казёнными столами)
Как же так? Его обожали миллионы, а дети его сидят без куска хлеба. Ну ничего. Не выпрошу у них, заработаю сама. Руки есть, талант есть. Подниму девочек, чего бы мне это ни стоило. Так, как поднял бы их он.
И она поднимала. Снова выручало кино, роли в «Киевлянке» и сказках. Большим подспорьем стал и художественный дар: Лидия писала картины и продавала их. Дочери, Марианна и Анастасия, ради денег рано пошли в актрисы, да так и остались на экране навсегда. Картины её, написанные крепкой профессиональной рукой, охотно покупали, и краски, которым она училась в Суриковском, в самом прямом смысле кормили семью в голодные годы. Порой выручали и верные друзья. Семья выстояла, и обе девочки выросли в знаменитых актрис, которыми гордилась бы вся страна.
Синяя птица любви
Замуж Лидия Владимировна больше так и не вышла. Квартиру свою она до конца дней хранила такой, какой та была при муже, будто он лишь ненадолго отлучился и вот-вот вернётся. Снова и снова перечитывала его письма, а после собрала их в книгу и назвала её «Синяя птица любви», решив, что эти строки слишком хороши, чтобы принадлежать ей одной. В этих письмах был весь он, с его нежностью и его вечной тревогой за тех, кого он любил, и, перечитывая выцветшие страницы, она словно возвращала мужа домой хотя бы на несколько коротких минут.
Без своего Александра она прожила долгих пятьдесят шесть лет, пронеся любовь к нему через всю эту бесконечную разлуку. Лидии Вертинской не стало в последний день 2013 года, на девяносто первом году жизни. Похоронили её на Новодевичьем кладбище, рядом с тем, кого она ждала больше полувека.
Так закончилась история шанхайской красавицы, ставшей сказочной птицей Феникс. Та горела на экране в павлиньих перьях, а в жизни сгорала от любви и поднималась из пепла снова и снова: ради мужа, ради дочерей, ради памяти, которую берегла до последнего вздоха. И, может статься, из всех её ролей самой настоящей была именно эта птица, что умеет возрождаться, сколько бы раз ни сжигала её судьба.