Сталкер по кличке Гоголь заблудился. Это было не просто «сбился с пути», а то глубинное, липкое чувство, когда Зона берет тебя за шкирку и ведет туда, куда ей вздумается. Его ПДА сдох еще утром, наглотавшись аномальной энергии после близкого знакомства с «Электрой», а детектор аномалий пищал так, будто сошел с ума. Нужно было искать укрытие. Выброс обещал быть сильным.
Он нашел дом на самой окраине заброшенной деревни, название которой стерлось даже с ржавых указателей. Дом как дом: покосившийся, с просевшей крышей и выбитыми окнами. Но одно окно на первом этаже было цело. А за ним, в темной глубине комнаты, горел тусклый, теплый огонек.
Гоголь замер, вжимаясь в стену. Ловушка? Мутант? Он осторожно заглянул внутрь.
В центре пустой комнаты, на шатком табурете, стоял он. Древний ламповый телевизор «Радуга». Экран мерцал ровным серым светом, а из динамика доносилось тихое, убаюкивающее шипение белого шума. Рядом с ним, словно реликвия из другой эпохи, примостился видеомагнитофон «Электроника ВМ-12». Провода от техники тянулись в никуда, просто обрываясь у плинтуса. Ни розетки, ни генератора.
Гоголь долго стоял у окна, борясь с желанием войти. Зона полна соблазнов, и каждый из них имеет свою цену. Но ветер усиливался, неся с собой запах озона и мокрой земли — предвестник Выброса. Выбор был сделан за него.
Внутри пахло пылью, сыростью и... чем-то неуловимо знакомым. Гоголь сел на пол напротив телевизора, скинув рюкзак. Он был один на один с этой аномалией. Он протянул руку и щелкнул тумблером на боковой панели телевизора.
Экран мигнул, и шипение стало громче. Серая рябь заполнила всё пространство кинескопа. Гоголь разочарованно вздохнул. Просто сломанная техника. Он достал флягу с водой, сделал глоток и уже собирался отвернуться, когда это началось.
В монотонном белом шуме он услышал голос. Детский смех.
Он резко повернулся к экрану. Там всё так же была лишь серая муть. Но звук... звук был кристально чистым. Он слышал, как скрипят качели на детской площадке. Слышал голос матери: «Гоша, иди домой, ужин стынет!».
Картинка возникла в его голове сама собой, яркая и живая, словно он смотрел не в экран, а в окно своего прошлого. Летний вечер. Он — мальчишка в шортах и сбитых коленках — бежит по двору к подъезду панельной девятиэтажки. В окнах горит теплый желтый свет.
Гоголь закрыл лицо руками.
— Нет... — прошептал он.
Шипение на экране изменилось. Оно стало глубже, мелодичнее. Теперь он слышал другую сцену. Выпускной. Он танцует с девушкой под медленную песню из старого кассетного магнитофона. Её духи пахнут сиренью. Она смеется, запрокидывая голову. Это был самый счастливый вечер в его жизни.
Экран оставался серым, но образы в его сознании сменяли друг друга с пугающей четкостью. Армейская присяга. Первая ходка в Зону — пьянящее чувство свободы и опасности. Лицо друга, которого он не смог спасти от кровососа.
Телевизор не показывал видео. Он транслировал напрямую в мозг, вытаскивая из самых глубоких архивов памяти то, что было похоронено под слоем грязи, радиации и цинизма выживания.
А потом пошел кошмар.
Он увидел себя со стороны. Вот он мародерит труп молодого парня-одиночки у костра на Свалке. Вот он стреляет в спину конкуренту за право обладания редким артефактом «Лунный свет». Вот он сидит в баре «100 рентген» и хвастливо рассказывает байки о том, как бросил умирать раненого товарища, чтобы не тащить его на себе.
Телевизор показывал ему правду. Не идеализированное прошлое, а всю его жизнь без прикрас. И эта правда была невыносима.
— Хватит! — заорал Гоголь, вскакивая на ноги и хватая тяжелый табурет.
Он со всей силы швырнул его в экран. Раздался глухой удар и звон бьющегося стекла. Но телевизор не погас. Экран продолжал мерцать серым светом сквозь трещины в кинескопе, а шипение стало громче и... насмешливее.
«Ты хочешь уйти?» — голос шел не из динамика. Он звучал прямо у него в голове. Голос был безликим и спокойным.
«Возвращайся в свою грязь», — продолжал голос. «В свою боль, в свой страх перед Выбросом. Возвращайся к тому, что ты есть — убийца и мародер. Или останься здесь. Со мной».
Гоголь сполз по стене на пол.
— Что... что ты предлагаешь?
«Я предлагаю тебе покой». В шипении белого шума он услышал шелест листвы и пение птиц. «Я могу показать тебе только хорошее. Твою мать. Твой выпускной. Тот день, когда ты еще верил в добро. Ты можешь остаться здесь навсегда. В мире без Зоны».
Это было искушение чистейшей воды. Уйти из этого ада в рай собственного прошлого. Стереть из памяти всё: радиацию, мутантов, кровь на руках...
Гоголь посмотрел на разбитый экран. Изображение в его голове начало меняться само собой. Он снова увидел тот летний вечер из детства. Двор залит закатным солнцем. На кухне мама накрывает на стол.
И вдруг картинка замерла.
Он увидел себя нынешнего — грязного, оборванного сталкера с безумными глазами — стоящего посреди этого чистого двора. Он был здесь чужим.
— Я... я не могу остаться там, — прошептал Гоголь голосу в своей голове. — Это не по-настоящему. Это просто... запись.
«А что по-настоящему? Трупы? Аномалии?»
— Да! — крикнул он в пустоту комнаты. — Да! Это моя жизнь! Грязная, вонючая, но моя! Я не хочу быть призраком в чужом воспоминании!
Он медленно поднялся на ноги.
— Я выключаю тебя.
«Тебе будет больно возвращаться», — прошелестел голос напоследок.
— Я привык к боли.
Гоголь подошел к телевизору вплотную. Сквозь паутину трещин на него смотрело его собственное искаженное отражение на фоне серой ряби. Он глубоко вдохнул затхлый воздух дома и резким движением выдернул вилку из гнезда на корпусе магнитофона.
Тишина обрушилась на него как бетонная плита.
Шипение исчезло. Голоса в голове смолкли.
Несколько секунд он стоял неподвижно, ожидая ментального удара или галлюцинаций от резкого разрыва контакта с аномалией. Но ничего не происходило.
Он вытер рукавом пот со лба и огляделся. Обычная заброшенная комната. Гнилая мебель, пыль и запустение.
Снаружи завывал ветер — Выброс начался.
Гоголь подхватил рюкзак и вышел из дома в бушующую стихию Зоны. Воздух был тяжелым и плотным от надвигающейся аномальной бури.
Он шел сквозь стену дождя и ветра обратно к периметру или тому месту, что Зона оставит ему для выживания.
Он знал: тоска по тому теплому вечеру из детства останется с ним навсегда. Но теперь это была просто тоска, а не смертельная ловушка ностальгии.
Зона предлагала ему сладкую ложь о прошлом.
А он выбрал жестокую правду настоящего. И это был его самый трудный бой за сегодня.