Галина сидела на табуретке возле печи. В руках держала большие портновские ножницы. Она молча резала парадную шерстяную шаль свекрови. На узкие, кривые полоски. Обрезки медленно падали в старый алюминиевый таз. Из соседней комнаты доносилось сиплое дыхание Таисии Ивановны.
Я стояла на пороге с буханкой черного хлеба. Не знала, куда её положить.
— Галя? — тихо позвала я.
Она подняла глаза. Лицо серое, как старая тряпка. Ни одной слезинки.
— Режу вот. Моль поела.
Шаль была целая. Я видела это совершенно точно. Дорогая, с кистями, Таисия её только по праздникам надевала.
Я живу через забор. Хочешь не хочешь — видишь всё. Вся деревня знала, как они жили. Сорок два года Галина была в этом доме на правах дворовой собаки. Пришла сюда в 1984 году, совсем девчонкой. Таисия Ивановна тогда сразу порядок установила. Жесткий.
Свекровь работала на ферме. Привыкла командовать. Галя полы мыла по три раза на дню.
— Галька, грязь в углах! — кричала Таисия на весь двор.
— Таисия Ивановна, я же только с колодца, — оправдывалась сноха.
— Тряпку взяла и перемыла! Муж с пилорамы придет, в свинарник его пустишь?
Галя молчала и брала тряпку. Николай, муж её, в дела бабские не лез. Придет с работы, сядет за стол. Мать ему щей нальет. Жене даже сесть рядом не разрешала, пока сын ест.
— Иди курам дай. Потом поешь, — командовала свекровь.
Коля ел. Коля молчал. Я смотрела на них через штакетник и удивлялась. Как так можно? Человек же. Не скотина.
Дальше — пошло еще хуже. Детей у Гали с Николаем долго не было. Таисия поедом невестку ела.
— Пустоцвет. Бракованную взял. Зачем ты мне в доме нужна?
Галя плакала в сарае. Я сама видела. Сидит на перевернутом ведре, плечи трясутся. Выйти боится — глаза красные. Таисия за слезы еще больше грызла.
Потом Николай заболел. Сгорел быстро, пять лет назад хоронили. Мужа не стало, а Галина осталась. Куда ей идти? Родни нет, дом на свекровь записан. Так и остались вдвоем. Только гнет усилился.
Таисия Ивановна пенсию получала и прятала. Все продукты Галя на свою зарплату из сельпо брала.
В прошлый вторник я зашла за солью. Обычная картина. На столе старая клеенка. Галя у плиты стоит, блины печет. Свекровь сидит во главе стола. Пальцем по столешнице стучит.
— Масла много льешь. Транжира.
— Сковородка пригорает, Таисия Ивановна.
— У хорошей хозяйки ничего не пригорает.
Я молча поставила кружку. Галя насыпала мне соли.
— А ты, Вера, чего смотришь? — зыркнула на меня старуха. — Думаешь, я злая? Я справедливая. Её учить надо.
— Чему учить, Таисия Ивановна? Ей шестьдесят скоро.
Свекровь поджала губы. Ничего не сказала. Галя отвернулась к окну. Костяшки пальцев побелели. Сковородку она сжала так, что ручка затрещала.
В четверг бабке Тае стало плохо. Упала в сенях. Скорую вызывали. Фельдшер приехал злой, сонный. Давление померил.
— Инсульт, скорее всего. В район везти надо.
— Не поеду! — захрипела старуха с пола. — Дома помру! Не дам дом на растерзание!
Фельдшер плюнул и уехал. Написал какие-то бумаги. Сказал Гале уколы делать.
И начался ад. Таисия слегла. Левую сторону парализовало. Говорить могла, а ходить нет. Под себя ходила. Галина за ней убирала. Меняла простыни, мыла её в алюминиевом тазу.
Я приходила помогать. Галя выносила ведра. Лицо черное от усталости.
— Как ты терпишь, Галь?
Она пожала плечами.
— Долг такой. Кто еще-то?
Только Таисия даже больно кусалась.
— Вода горячая! Ошпарить меня решила? — кричала она с кровати.
— Нормальная вода. Комнатной температуры, — тихо отвечала невестка.
— Врешь! Врешь, дрянь! Хочешь, чтобы я сдохла быстрее! Дом забрать хочешь!
И вот суббота. Я зашла хлеб занести. А Галя шаль режет.
Положила я батон на стол. Таисия Ивановна за стенкой застонала. Громко так, с надрывом.
— Галька… — раздался хрип. — Галька, иди сюда.
Галина положила ножницы. Вытерла руки о фартук. Пошла в спальню. Я следом. Зачем пошла? Сама не знаю. Тревожно стало.
В спальне душно. Пахнет старостью и лекарствами. Окно закрыто наглухо. Таисия лежала на высокой подушке. Лицо заострилось. Глаза желтые, колючие.
— Пришла? — прошептала свекровь.
— Пришла. Чего надо? Воды?
Таисия мотнула головой. Слабо, но резко.
— Сядь.
Галя не села. Осталась стоять у кровати. Руки на груди скрестила.
— Слушай меня. Я ухожу.
— Вижу.
Я топталась у двери. Думала выйти, но старуха перевела взгляд на меня.
— Стой, Вера. Пусть свидетели будут.
Таисия снова посмотрела на невестку.
— Ты меня ненавидишь. Я знаю.
Галя молчала. Смотрела в стену поверх головы свекрови.
— Сорок два года я из тебя жилы тянула, — старуха закашлялась. Сухо, страшно. — А знаешь, почему?
— Характер такой. Гнилой.
— Нет, Галька. Не характер.
Таисия попыталась приподняться. Не вышло. Голова упала обратно.
— Я когда за Степана замуж вышла, в этот дом пришла. Свекровка моя, Пелагея… Она меня не то что ругала. Она меня била.
Галина медленно опустила взгляд на старуху.
— Розгами била, — шептала Таисия. — За любую провинность. Полотенце криво повесила — по спине. Кашу пересолила — по рукам.
Я стояла молча. Ни разу бабка Тая об этом не рассказывала. В деревне такого не помнили.
— Степан молчал, — продолжала старуха. — Все они молчат, мужики. Я терпела. Десять лет терпела, пока она не померла. Я тогда поклялась.
Таисия тяжело задышала. Воздух со свистом выходил из легких.
— Я клялась, что никогда такой не буду. Что буду доброй.
— Плохо клялись, — сухо бросила Галя.
— А потом ты пришла! — вдруг злобно выкрикнула Таисия. — Молодая! Красивая! И я посмотрела на тебя. Посмотрела, как ты по дому ходишь. Легко так. И меня злоба взяла!
Она закашлялась снова. На губах выступила пена.
— Почему я терпела, а ты сразу в готовую жизнь пришла? Почему мне хребет ломали, а тебе всё просто так? И я решила. Пусть помучается. Как я.
Галина сделала шаг назад. Лицо её стало белым.
— Вы мне жизнь сломали, — голос снохи был ровным, без единой эмоции. — Просто потому, что вам завидно было.
— Не завидно! Порядок такой! — хрипела Таисия. — Сноха должна страдать. Страдать должна! Мне бабка передала, я — тебе. Поняла?
— Поняла, — Галя кивнула.
— Прости меня, — вдруг выпалила старуха. Глаза её широко открылись. — Я грех на душу взяла. Но я отстрадала своё. Прости. Сейчас же прости. Мне на тот свет надо.
Она тянула здоровую правую руку к Гале. Скрученные пальцы дрожали.
Я смотрела на эту руку. Потом на Галину.
Любая другая в деревне бы заплакала. Присела бы на край кровати, взяла за руку. Простила бы. Перед смертью ведь не судят.
Но Галина не сдвинулась с места.
— А Кольку вы зачем попрекали? Зачем между нами вставали? — спросила Галя.
— Так надо было… Чтоб не расслаблялась…
Галя кивнула. Снова тот самый равнодушный, пугающий кивок.
— Где деньги, Таисия Ивановна? — вдруг спросила она.
Старуха замерла. Рука упала на одеяло.
— Чего?
— Деньги где. Вы пенсию пятнадцать лет под матрас совали. Гробовые. Я ни копейки не видела. Лекарства ваши на свои покупала. Где они?
Таисия захрипела. Злобно, страшно.
— Не дам… Мои…
— Ваши в гробу не понадобятся.
Галя шагнула к кровати. Резко засунула руку под старый пуховый матрас. Старуха закричала. Слабо, словно мышь в мышеловке. Галина шарила под периной. Нащупала узел. Вытащила.
Туго свернутый кусок ситца. Тяжелый.
— Моё! Отдай! — хрипела Таисия. Глаза выкатились.
— Моё теперь, — спокойно сказала Галина. — Компенсация.
Она положила сверток в карман фартука. Развернулась ко мне.
— Пойдем, Вера. Чай пить будем.
— Галя… — я сглотнула. — Она же сейчас… того. Ей воды бы.
— Кто ей спину ломал, пусть и поит.
Галина вышла из спальни.
Я посмотрела на старуху. Таисия смотрела на дверь широко открытыми глазами. Она ловила ртом воздух. Грудь ходила ходуном.
— Подойди… — прохрипела она мне. — Подойди, Вера…
Я отвернулась. Пошла на кухню.
Мы сидели за столом. Галя налила мне чай в чашку с отбитым краем. Себе не налила. Она вытащила ситцевый сверток. Начала развязывать узлы.
— Галь, ну нельзя же так. Смерть в доме.
Она подняла на меня глаза. Пустые совершенно.
— А жизнь моя где, Вера? Четыре аборта по её указке. «Не прокормим, не вовремя, рано вам». Два зуба выбитых — это она меня кочергой огрела в девяносто пятом, никто не знает. Жизнь моя где?
Сверток раздался в стороны. Внутри лежали пачки купюр. Старые, новые, перевязанные резинками от бигудей.
Галя начала их считать. Медленно, слюнявя палец.
— Десять… Пятьдесят… Сто…
За стенкой хрип перешел в клокотание. Звук страшный. Будто кто-то горло полощет, а выплюнуть не может.
Я сидела, вцепившись в горячую кружку. Чай обжигал язык, но я этого не чувствовала.
— Триста… Триста восемьдесят тысяч, — сказала Галя, сложив последнюю стопку. — Почти девять тысяч за каждый год. Дешевая из меня рабыня вышла.
За стенкой раздался стук. Словно что-то тяжелое упало на пол. Потом тишина.
Галина даже не дрогнула. Она собрала деньги. Завернула обратно в ситец. Положила сверток в хлебницу. Подошла к печке. Взяла ножницы и продолжила резать шаль.
— Галя, — я встала. Колени дрожали. — Галя, всё. Затихла.
— Пусть лежит. Я дорежу.
Она резала шерсть. Алюминиевый таз наполнялся обрезками.
Таисию Ивановну хоронили во вторник. По-тихому. Яму мужики копали с утра, земля мерзлая.
Деревня пришла. Немного народу, человек двадцать. Старухи у гроба шептались.
— Лицо-то какое злое у покойницы, — шептала Нюра, продавщица. — Видать, тяжело отходила. Грехов много.
— Да это не от грехов, — вторила ей Степановна. — Это сноха её довела. Посмотри на Гальку. Ни слезинки.
Галина стояла у оградки в старом черном пальто. На голове простой платок. Лицо всё такое же каменное.
Гроб опустили. Начали кидать землю. Галя подошла к краю. Достала из кармана целлофановый пакет. Вытряхнула из него в яму обрезки той самой шерстяной шали. Сотни синих кусочков упали на крышку гроба.
Бабы ахнули. Кто-то перекрестился.
— Совсем из ума выжила, — громко сказала Нюра.
Галина отряхнула руки. Развернулась и пошла к калитке кладбища. Никому не кивнула, ни на кого не посмотрела.
Поминки не делали. Галя просто закрыла ворота дома на засов.
Деревня гудела две недели. Галину называли змеей, воровкой и дьяволом в юбке. Рассказывали, что она старуху подушкой задушила. Что деньги забрала и пропивать будет. Только Галина не пьет.
Вчера я видела, как она стояла во дворе. Сжигала в старой бочке вещи свекрови. Дым шел черный, едкий. Она подкидывала платья, кофты, старые галоши. Огонь гудел.
Я подошла к забору.
— Галь!
Она обернулась. В руке палка, которой она ворошила угли.
— Что, Вера?
— Люди говорят, ты на станцию ездила. В райцентр.
— Ездила. Билет купила.
— Куда?
— На Урал. К сестре двоюродной. Дом продаю цыганам за бесценок. Завтра сделка.
Я опешила. Дом крепкий, добротный.
— Галь, ты в своем уме? Это же твой дом теперь. Зачем цыганам? Сгниешь там на Урале.
Она подошла к забору ближе. Пахло от неё гарью и старым пеплом.
— Не мой это дом, Вера. Это проклятое место. Она мне хотела свою злобу передать. Думала, я прощу её, а сама начну соседских детей палкой гонять. Или собак травить. Эстафету мне передавала.
Она бросила палку в огонь.
— А я эстафету взяла и об колено сломала. Вместе с деньгами её. Я на эти триста восемьдесят тысяч билет купила и зубы вставлять буду. И всё. Нет её больше. Ни её, ни правил её.
Я молчала. Смотрела на этот горящий мусор.
Галина повернулась и пошла к крыльцу. Спина прямая. Никакой вины.
Люди до сих пор плюют в её сторону, когда вспоминают. Говорят, нельзя так с умирающими. Человек исповедался, покаялся, а она стакан воды пожалела и деньги из-под матраса выдернула. Грех, мол, на душу взяла пуще свекровкиного.
А я смотрю на опустевший двор через забор и думаю. Сорок два года. Погубленная молодость. Выбитые зубы. Неродившиеся дети. И всё ради того, чтобы старуха перед смертью скинула с себя груз и полетела на небо с легкой душой?
А вы бы подали ей воды напоследок?