Продолжение записок Бернгарда Леопольда Франциска Таннера о путешествии польского посольства в Московию в 1678 году
26 июля утром началось приготовления не столько к заседанию, сколько к религиозному обряду. Послы явились во дворец, чтобы решить, в каком месте происходить обряду присяги: в палате ли, где происходили заседания, или в княжеской капелле. Решение князя (здесь царь Федор III Алексеевич) было в капелле.
Услыхав это, большая, бывшая тут толпа, в коей был и я, ради любопытства потеснилась туда; желая поглядеть на царскую капеллу, вместе с другими, дабы меня не увидели (я был одет по-немецки) при помощи задних втеснился и я; иначе, если бы меня узнали, я конечно, простоял бы за дверьми.
Какой-то поп, когда я уже был внутри, спросил меня, как бы недостойного быть в столь святом месте: "Чего мне здесь надо? Как я вошел?". Если бы присутствовавшие не засвидетельствовали, что я крещен (что я должен был доказать крестным знамением), меня бы вовсе выпроводили из церкви.
Я не в силах описать внутреннюю красоту, благолепие и богатство этой капеллы св. Николая (здесь соборная церковь Благовещения Пресвятой Богородицы): у меня просто в глазах потемнело от чрезмерного блеска золота, серебра, алмазов, жемчугов.
Расскажу, однако, насколько умею. Внутри капелла несколько темна, тесна; иконостас (altare), по греческому обычаю, посередине капеллы, опоясанный как бы сценой, богато украшен золотом и серебром.
Выше, в ширину капеллы, стоят 12 изображений апостолов в прекрасном порядке, а посреди них и иконостаса виднеется Спаситель; под ними их патриархи. В середине иконостаса, под главным из апостолов, врата в два раствора, тогда еще открытые, за коими увидел я большой, блиставший множеством драгоценностей, престол; на нем-то и совершают они свои священнодействия.
По обе стороны капеллы 2 иконостаса, на коих справа - Господь Христос, изображенный в очень большом виде, слева, соответствующей же величины - Божья Матерь. В каждом таком иконостасе опять была дверь поменьше и по бокам опять два иконостаса; в одном - св. Николай, особенно ими чтимый патриарх, в другом - блаженная Дева с младенцем на руках, которая была так прекрасна, что не хотелось оторвать глаз.
Посередине капеллы стоял высокий аналой для чтения евангелия, покрытый богатой пеленой. На нем лежала книга Евангелий, толщиной в 8 дюймов, художественно изукрашенная золотом, серебром и всякого рода жемчугами. Кругом стояли, в прекрасном облачении попы, в ожидании московских бояр и послов.
Князь-посол (здесь Михаил Ежи Чарторыйский) между тем отправил карету за своим капелланом-доминиканцем, перед коим он долженствовал дать присягу. Взяв с собой облачение, распятие и свечи, да в серебряном окладе образ блаженной Девы, он приехал во дворец с другим капелланом ясновельможного воеводы (здесь Ян Казимир Сапега).
Послы хотели было войти в капеллу, но капелланы воспротивились на том основании, что "католические обряды непристойно совершать в схизматической церкви", почему и была избрана палата.
К московским попам послали дьяка сказать, что "послы не могут, не смеют давать присягу в их капелле; - неугодно ли им взойти наверх?". Итак, поднявшись, они пошли в таком порядке:
Впереди шли два чернеца, т. е. монаха, в дьяконском облачении с помянутым выше аналоем; один нес всю позолоченную свечу;
За ним шли 2 попа в пышном облачении, кадя на евангелие, с коим шли впереди два как бы аббата; на обоих были изукрашенные золотом и каменьями облачения.
По бокам их, два как бы дьякона, несли 2 больших серебряных подсвечника с зажжёнными свечами;
За ними, наконец, еле двигался старик вроде епископа в облачении, расшитом цветами из крупного жемчуга, с двумя капелланами по бокам в одинаковых, богатых ризах.
Тут снова пробудилось во мне желание проникнуть внутрь, и когда мы толпою дошли до самых дверей палаты, сенаторы промеж себя возбудили какой-то важный вопрос, и прежде чем был он решен, нас больше часу держали за дверьми. Как только впустили других, с большим трудом вошел и я.
Сначала монахи посередине поставили аналой, на который была положена та огромная книга, и с зажженными свечами стали по бокам. Все расположились по порядку чинов, так что ближайшим к книге стоял епископ.
Московские сенаторы поодиночке подходили к этой книге и первым начал формулу присяги тот (?) князь на русском языке; повторяя ее, другие часто и низко кланялись пред тою книгой и, произнеся присягу, отошли в глубоком благоговении.
Наш капеллан-доминиканец устроил алтарь наподобие католического и при двух державших светочи спальниках принял присягу послов, сидя на альбе и столе. Так кончился обряд присяги у тех и других. Дабы, раз утвержденный клятвою сторон, договор не был нарушаем, послы, для прочности, просили, чтобы и сам князь (здесь царь Федор Алексеевич) дал присягу.
Сенаторы обещали "в один из следующих дней".
За это время мы угощались и развлекались и в Кукуй-городе, где проводили время с немцами: либо за игрой "в пирамиды", либо за разговорами, а больше всего за пивом, которое очень нам полюбилось.
Наш драгунский лейтенант влюбился там в одну молоденькую вдову-лютеранку и сделал ей предложение. Она имела мать, отчима, братьев, сестер и многочисленных друзей. Отчим, родом немец, был когда-то на царской службе в должности геометра, или учителя артиллерии, проведши несколько лет среди безобразных нравов москвитян, задумал было побывать на родине.
Но несчастный за одну только мысль об отъезде заплатил так тяжело, что едва не лишился жизни.
Они знали, что ему знакомы все их укрепления, боялись измены и по немилосердной злобе к иноземцам судили его и приговорили "перебить ему руки и ноги", дабы он не убежал против их воли, а "правую руку отсечь совсем", что и было приведено в исполнение, исключая того, что вместо правой ему отсекли левую, потому что "он объявил себя лютеранином" и сказал, что "правою он должен креститься, так чтобы совсем не лишиться возможности делать крестное знамение".
Принужденный ползать на коленах, несчастный еле излечился, когда случилось с ним еще беда благодаря этой свадьбе.
Он явился в приказ, т. е. в немецкую канцелярию с просьбою" о дозволении вступить падчерице в брак"; просьба была не уважена.
Однако, так как жених был из посольских и потому надеялся, что свадьба пройдет ему безнаказанно, то и стал торопить отчима свадьбой. Несмотря на "отказ канцелярии", тот согласился сыграть свадьбу тайно. Невеста приняла сначала католичество и была обвенчана с женихом нашим капелланом-доминиканцем; свадьбу сыграли у одной вдовы-капитанши.
Веселье их длилось 2 дня, а на третий, глядь, является стража и отводит безжалостно в тюрьму вдову-хозяйку, отчима-калеку и еще других гостей.
Молодые с матерью успели, однако, убежать и скрылись в городе. Заключенные, потеряв надежду на освобождение, должны были подвергнуться наказанию и, чтобы совершенный, вопреки недозволению властей, проступок послужил в науку другим.
Вдову вывели на площадь, положили наземь и, обнажив, дали ей всенародно 50 ударов, не смягчившись ни воплями, ни заступничеством присутствовавших, пока не отсчитали назначенного числа. Несчастная лежала недвижимо; мы думали, что она умерла.
Однако, когда ей дали понюхать спирту, она очнулась и на руках, со слезами была отнесена женщинами домой. Отчиму, невзирая на его убожество, дано было за это же 100 палок. Орудие этого столь человеколюбивого наказания - палка, чуть не в мизинец толщиною, но столь твердая и крепкая, что ломается нелегко.
Когда ею бьют, преступники вопят страшно. Этого рода битье (по-ихнему батоги) происходит чуть не ежедневно, ибо они так наказывают за всякое, даже за самое большое преступление: им любо слушать вопли и стоны.
Другой еще род наказания, который они называют кнут, есть бич, похожий на тот, каким дрессируют лошадей; на его конце медные прутья в 3/4 фута. Этим бичом они часто забивают до смерти, потому что каждый удар страшно рассекает кожу. В иных случаях они сажают в тюрьму, морят голодом и прибегают к более лёгким наказаниям.
Москвитяне так непостоянны и ненадежны, что свое, скрепленное публичной присягою слово, как только некоторые сомнения стали возбуждать их недовольство, не смогли сдержать долее одной ночи. Они стали придираться к тому, что "не подтвержден договор предшествовавших посольств", который называют они Андрусовским".
Итак, 27 июля было назначено 25 заседание, на которое явились послы, думая, что будет торжественно совершена царская присяга. Но вышло не то; договор, сохранения коего хотели москвитяне, потребовал на прочтение целых 6 часов, так что мы терялись в догадках, недоумевая о причине этой необычайной задержки.
Утром июля 28 они имели 26 заседание. Питали твердую надежду, что на этом заседании совершится присяга царя. Но, по свойственному ли москвитянам несогласию и раздорам, по непостоянству ли самого князя произошло то, что ей помешало, частное между ними, пререкание.
Змея эта затаилась в траве, когда сенаторы, - одни стараясь сдержать клятву, другие изменить, третьи совсем переиначить, рассыпали семена несогласий.
Поэтому, чтобы помешать стараниям послов, они и откладывали царскую присягу, пока не придут к полному соглашению. Августа 1-го последовало 27 заседание. Но и на нем не пришли ни к каким результатам, спорили только о царской присяге, которую сенаторы обещали на следующий день (но попусту, ибо не было заседания).
Между тем пришло доброе известие о победе, одержанной над турками при городе Чигирине, который целое лето они осаждали в числе 200 тысяч, а москвитяне со столькими же тысячами его защищали. Рассказывали, будто главный воевода Ромодановский, хоть и отнял у турок стан и, взяв громадную добычу, перебил их до 50 тысяч, но зато, что и сам потерял большую часть войска, впал у царя в немилость, который и решил его отозвать и сменить.
Однако удержавшись старанию друзей, он снова заслужил расположение и любовь царя нанесённым неприятелю поражением, о коем сейчас расскажу.
Дело в том, что не очень-то горюя о потере стана, турки повели осаду Чигирина энергичней, взяли город и предали его полному разорению. Воевода вошел в прилежащий к городу замок и, зная, что и ему долго не продержаться, велел тайно понаделать в земле подкопов, насыпать в них пороху и добровольно сдал замок неприятелю.
Турки торжествуя заняли и окружили его всем войском; глядь, воевода зажег подкопы, и тысячи турок вместе с замком взлетели на воздух, еще больше было засыпано землей и погребено заживо без помощи могильщиков.
28 заседание происходило 6 августа, на коем, с обеих сторон были сильные прения, так что послы вынуждены были с досадой и негодованием уехать, особенно когда увидали, что они не только колеблются в утвержденных уже присягою договорах, но и желают все пересмотреть сызнова.
Августа 9 было 29 заседание. Ничего не было пагубней его для послов, потому что из-за пагубного их непостоянства споры тянулись с 9-го часу утра до 4-го вечера, и вернувшиеся в досаде послы тут только впервые и покушали.
Замечательно, что в то время, как они так долго, серьезно и усердно препирались в стенах ответной палаты, челядники их, тоже не раз заводили с москвитянами ссоры и, не будь стражи, дело дошло бы до убийства.
Главным образом, возникали они из-за обмана при продаже соболей. Ибо когда мы узнали, что москвитяне сварливы и плутуют не хуже жидов, мы стали предлагать полцены. Москвитяне сейчас начинали ругаться и сердиться; в ответ стали было пускаться в дело и кулаки, зашло бы и дальше, если бы тотчас же не пришли караульные.
Увещевая чересчур расходившегося продавца, они вытянули его несколько раз по спине палкой, приговаривая: "Пуди, пуди, бледин сын".
(Вот еще факт, рисующий взаимоотношения московских обывателей и поляков. Июля 20-го, два шляхтича из свиты Чарторыйского, Андрей Хахульский да Лаврентий Дубровский, в погребке против книжного ряда пили продажное рейнское и церковное вино. Вышли они пьяные.
"И как будут против Ветошного ряда, и из лавок Стригального ряда лавочники, которые в то время сидели, зачали их бранить и называть бусурманами. И они-де, тех лавочников хотели было за то ударить.
И они-де, выскочив из лавок и выхватив у них, у подпитых, их два обушка, зачали теми обухами и палками, повалив в грязь бить и, бив его, Андрея Хахульского замертво, выхватили у него из-за пояса мешок с деньгами 12 р., да у Дубровского из кафтана 3 рубля".
По осмотру оказалось, что оба шляхтича действительно избиты до крови, - на лице, спине, голове и шее есть синяки и кровь. Спрошенные сидельцы отозвались "незнанием", - квасник, видевший, как шляхтичей били, тоже. Тогда шляхтичи сослались на гайдука Станислава Стрыгу, который во время битья пил у квасника квас.
Гайдук сказал, что "лавочники хотели было и его бить, да не дал квасник, а что сам квасник польских дворян не бивал, только видел, кто бил и их знает". Квасник "заперся" (здесь "мол не видел") и за утайку был бит батогами).
Продолжение следует