В понедельник утром я узнал, что в России есть День судебного эксперта. А во вторник вечером в гостиной обнаружилась разбитая мамина ваза. Совпадение, скажешь ты. Я тоже сначала так подумал.
Ваза была не просто ваза. Это был тот самый тёмно-зелёный сосуд с цветочком сбоку, который мама привезла откуда-то очень давно и с тех пор считала почти членом семьи. Иногда мне казалось, что её она любит чуть больше, чем меня, но я старался не уточнять.
И вот я стою над осколками. Семь крупных кусков, горстка мелких, один подозрительно круглый, как будто специально откатился в сторону. Мама приезжает в субботу. У меня было четыре дня и внутренний следователь, который только что прошёл переподготовку благодаря заголовку в новостной ленте.
– Так, – сказал я вслух. – Никому не выходить из квартиры.
Из квартиры никто и не собирался. Кот лежал на роутере. Сын сидел в своей комнате и говорил с кем-то в наушниках слишком громко, чтобы это было важно. Робот-пылесос стоял на базе и мигал зелёным с видом человека, у которого вообще нет мотива.
Подозреваемых было трое.
Я взял блокнот. На первой странице крупно написал: «Дело о вазе». Подчеркнул дважды. Потом подумал и добавил снизу: «Срочно». Это ничего не меняло, но придавало процессу серьёзность.
Сначала осмотр места происшествия. Ваза стояла на тумбочке у окна. Тумбочка целая. Подоконник целый. Шторы на месте. Осколки лежат веером в сторону дивана, что, по моим прикидкам, означало удар сбоку, а не сверху. Я даже присел на корточки и прищурился, как в сериалах. Жена прошла мимо, посмотрела и ничего не сказала. Это меня насторожило. Молчание свидетеля бывает красноречивее криков.
Я начертил на листе схему. Окно, тумбочка, ваза, диван. Стрелочка от вазы к осколкам. Угол примерно тридцать градусов. Под схемой написал: «Траектория падения соответствует горизонтальному импульсу». Потом перечитал, пожал плечами и оставил. Звучало уверенно.
Первым на допрос пошёл кот.
Кот лежал на роутере и не двигался уже, по моим ощущениям, минут сорок. Я аккуратно потрогал его лапу. Лапа была тёплая, ленивая и явно не имела никакого отношения к разбитому фарфору. Шерсть на ней лежала ровно, никаких следов вазы, цветов или чего-либо тяжёлого. Алиби железное: роутер тёплый, кот тёплый, между ними отношения давние и стабильные.
– Свободен, – сказал я коту.
Кот моргнул одним глазом, как бы говоря: я и так свободен, ты тут вообще кто.
Второй подозреваемый, робот-пылесос. С ним было сложнее. Робот-пылесос по определению перемещается, толкается, заезжает под мебель и иногда возвращается с прилипшим носком на голове. У него есть мотив, средство и возможность. Не хватало только мотоцикла и шляпы.
Я проверил историю в приложении. Последняя уборка состоялась вчера в 11:14, длилась 38 минут, никаких аварийных остановок зафиксировано не было. Робот честно вернулся на базу и с тех пор стоял. Я посмотрел на него с уважением. Он смотрел на меня тремя зелёными точками и явно ждал, когда этот цирк закончится.
– Алиби принимается, – сказал я.
Оставался сын.
Сын у меня семилетний. Это значит, что он одновременно гениально врёт и не умеет врать вообще. В нём борются два следователя, и оба проигрывают. Я позвал его на кухню, налил компот и сел напротив с блокнотом. На лице постарался изобразить дружелюбную нейтральность, как у человека, который пришёл просто поболтать, но при этом записывает каждое слово.
– Ты сегодня заходил в гостиную?
– Нет.
– Совсем?
– Ну, заходил.
– Один раз?
– Два. Или три. Или один.
Я записал: «Показания плавают». Подчеркнул.
– А ты подходил к окну?
– К какому окну?
– К тому, где ваза.
– А там ваза?
Тут он, кажется, понял, что я что-то знаю. Глаза у него стали круглые и слишком честные. Так не бывает у людей, которым нечего скрывать.
– Я просто проходил мимо, – сказал он. – И вообще, это не я.
– А кто?
– Не знаю. Может, кот.
Я посмотрел в сторону роутера. Кот не пошевелился, но всем своим видом дал понять, что готов подать на клевету.
Перекрёстный допрос длился ещё минут пятнадцать. Сын успел сообщить, что в момент предполагаемого преступления он был в туалете, потом на кухне, потом в своей комнате, потом снова на кухне, но компот не пил, а только смотрел. К концу допроса я понял две вещи. Первое: у меня нет дела. Второе: ребёнок паникует не потому, что разбил вазу, а потому, что папа сидит с блокнотом и спрашивает странное.
Я отпустил его за конфетой. Он ушёл с лицом человека, который только что вышел из суда условно.
И вот тут история должна была закончиться. Ваза разбита, виновный не найден, мама приезжает в субботу, надо ехать за новой вазой и придумывать легенду. Но я же отмечал День судебного эксперта. А эксперт без улики, это просто человек с блокнотом.
Я вспомнил про веб-камеру.
У нас на полке стоит маленькая камера, которую мы купили, когда уезжали на дачу и хотели приглядывать за котом. Кот за три года ни разу не сделал ничего интересного, поэтому про камеру все забыли. Но она писала. Каждый день. На карту памяти. С перезаписью раз в неделю.
Я полез в приложение. Сердце забилось чуть быстрее. Сейчас, думал я, сейчас всё встанет на свои места. Сейчас я увижу, как кто-то из них тихо подходит к тумбочке и совершает то, за что потом смотрит мне в глаза с притворной невинностью.
Я открыл запись за вчерашний день. Гостиная, тумбочка, ваза. Никто не подходит. Промотал. Никто. Сын прошёл два раза, но мимо. Робот-пылесос проехал, но в метре. Кот вообще в кадре не появлялся, видимо, уже тогда был на роутере.
Я открыл позавчера.
И увидел себя.
Я стою посреди гостиной с кухонным полотенцем в руке. Над тумбочкой кружит муха. Я делаю шаг вперёд, замахиваюсь, муха перелетает левее, я перехватываю полотенце, размахиваюсь сильнее, теряю равновесие и задеваю краем полотенца вазу. Ваза качается. Я ловлю её рукой. Ставлю обратно. С видом победителя выхожу из кадра.
Запись продолжается. Через двадцать две секунды ваза, которую я поставил, видимо, не совсем как надо, медленно наклоняется и падает на пол. Сама. Без участия кота, сына, пылесоса и мухи.
Я смотрел на эту запись минуты три. Просто смотрел. Потом перемотал и посмотрел ещё раз. Потом ещё.
Муха, кстати, в итоге улетела.
На кухне сын допивал компот.
– Пап, ну скажи, ты же не думаешь, что это я?
– Не думаю, – сказал я.
– А кто тогда?
Я помолчал.
– Следствие установило, что виновный сам себя обнаружил.
Сын подумал, кивнул и пошёл в комнату. Видимо, решил, что взрослые иногда говорят так специально, чтобы никто ничего не понял. В этом он был прав.
Кот на роутере перевернулся на другой бок. Робот-пылесос мигнул и поехал по расписанию. Жена прошла мимо с чашкой и спросила, нашёл ли я уже виновного. Я сказал, что да, нашёл, дело закрыто, обвиняемый раскаялся и обязуется в субботу купить новую вазу.
– Похожую найдёшь? – спросила она.
– Найду, – сказал я. – У меня теперь есть мотивация и опыт работы с уликами.
Она хмыкнула и ушла.
В магазине вазу я выбирал долго. Главное требование было одно: чтобы стояла устойчиво даже при наличии в квартире меня и полотенца. Продавщица посмотрела на меня внимательно и предложила вариант потяжелее, с широким дном. Я согласился сразу. Не стал даже спрашивать, по какому признаку она определила.
Дома я поставил новую вазу на тумбочку. Отошёл. Посмотрел сбоку. Сверху. С дивана. Подёргал тумбочку. Ваза стояла спокойно, как человек, который уже всё про эту семью понял.
Полотенце я на всякий случай убрал в дальний ящик.
Кот вернулся на роутер. Сын вернулся к наушникам. Робот-пылесос вернулся на базу. Жена вернулась к своим делам. А я сел на диван и подумал, что День судебного эксперта прошёл насыщенно. Не каждое дело удаётся раскрыть так, чтобы обвиняемый, следователь и единственный свидетель совпали в одном лице.
Муха, кстати, тоже вернулась. Сидит на люстре. Смотрит.
Я делаю вид, что мы не знакомы.