Я всегда думал, что вторник создан для тихого ужина, проверки рабочих чатов и просмотра сериалов. Никаких потрясений не планировалось. Пока в 19:30 Петрович не собрал нас в своей гостиной. Он позвонил заранее и очень официально попросил прийти. Сказал, что вопрос не терпит отлагательств. Мы с Саней примчались, ожидая чего угодно. Кредит, развод, внезапные проблемы со здоровьем. Но Петрович решил провести генеральную репетицию собственных похорон.
Петрович человек системный. Если он за что-то берётся, там обязательно будут графики, сметы, контрольные точки и ответственные лица. В тот вечер на его кухонном столе лежала пухлая стопка распечаток. Заголовок на верхнем листе гласил: «Тайминг траурного мероприятия. Версия 1.2. С поправками на пробки».
Мы с Саней сидели на табуретках и смотрели на происходящее с нарастающим недоумением. Петрович расхаживал по комнате с красной ручкой в руках. Он был бодр, свеж, румян и совершенно не собирался умирать в ближайшие лет сорок. Просто накануне он побывал на чьих-то проводах. Вернулся оттуда злой и остался крайне недоволен качеством организации процесса.
Петрович раздал нам скреплённые степлером листы и начал жёсткий инструктаж:
– Всё вразнобой, речи скомканы, логистика нулевая. Тайминг поплыл уже на этапе выноса. Я такого бардака на своём мероприятии не потерплю. Поэтому сегодня делаем первый прогон. Вы будете инициативной группой. Я буду виновником торжества. Ваша задача отработать всё без запинок.
Саня открыл банку светлого нефильтрованного и тяжело вздохнул. Он вообще не любил чужие инициативы. Особенно те, где нужно было проявлять уважение по секундомеру. На край стола он небрежно бросил смятый кассовый чек и шуршащий пакет из ларька «Цветы 24». Я тогда не придал этому значения. А очень зря.
Петрович торжественно подошёл к своему старому коричневому дивану. Он лёг на него, тщательно выровнял спину и скрестил руки на груди. Закрыл глаза. Лицо его мгновенно приняло выражение суровой одухотворённости и лёгкой укоризны.
– Начинайте, – глухо донеслось с дивана. – Саня, ты первый в списке. Толкай речь. Время пошло.
Раздался тихий электронный писк. Я присмотрелся повнимательнее. В скрещенных на груди руках Петрович держал чёрный спортивный секундомер. Саня откашлялся, посмотрел в распечатку и начал читать. У него было выражение лица двоечника, которого заставили отвечать стихи перед всей школой.
– Мы собрались здесь, чтобы проводить нашего друга, – монотонно бубнил Саня. – Он был сложным человеком, но мы его терпели.
Петрович приоткрыл один глаз и возмутился:
– Стоп. Пауза. Что значит терпели?
Саня отпил пиво и пожал плечами:
– Ну, в тексте написано любили. Но мы же репетируем. Я добавил от себя немного правды. Для живости процесса.
Усопший приподнялся на локтях и рявкнул:
– На похоронах не нужна живость. Там нужна скорбь и светлая грусть. А у тебя интонация, будто ты тост за удачную рыбалку поднимаешь. Я тебе не верю. Ты по мне абсолютно не скучаешь.
Саня огрызнулся в ответ:
– Я по тебе прямо сейчас начинаю скучать, потому что ты мне мозг выносишь даже с того света.
Петрович снова лёг и плотно закрыл глаза:
– Минус тридцать секунд от твоей речи за пререкания. Переходим к минуте молчания. Время пошло.
Снова раздался писк секундомера. Мы сидели в тишине. Было слышно только, как гудит старый холодильник на кухне и тикают настенные часы. На двадцатой секунде Саня не выдержал и громко хрустнул чипсиной.
Петрович вздрогнул всем телом. Не открывая глаз, он процедил:
– Это что сейчас было?
– Я скорблю, – с полным ртом ответил Саня. – Заедаю огромный стресс от потери.
– Люди не жрут чипсы со вкусом краба над телом товарища, – возмутился Петрович.
– А люди не засекают минуту молчания по таймеру, – парировал Саня. – Тем более, минута ещё даже не прошла. У тебя там осталось секунд тридцать. Лежи молча и впитывай наше уважение.
Петрович с раздражением сбросил таймер. Мероприятие явно выходило из-под контроля.
– С таким отношением мы далеко не уедем, – констатировал организатор. – Переходим к возложению. Давайте ваши цветы. Посмотрим, как вы справились с закупкой.
Мы с Саней переглянулись. По сценарию мы действительно должны были принести реквизит. Саня полез в шуршащий пакет из ларька и достал оттуда гвоздики. Они выглядели так, будто пережили уже не одно подобное мероприятие на складе. Саня подошёл к дивану и торжественно положил их Петровичу на грудь. Прямо поверх спортивного секундомера.
Петрович открыл глаза. Скосил взгляд на свою грудь. Потом медленно и брезгливо взял цветы в руки. В комнате повисла тяжёлая, почти осязаемая пауза.
– Это что? – очень тихо спросил Петрович. Его голос звучал так, будто мы только что разбили его машину.
Саня невозмутимо ответил:
– Гвоздики. Как ты и просил в пункте четыре.
Петрович покрутил их в воздухе перед лицом:
– Они пластиковые.
Саня уверенно кивнул:
– Ну да. Реквизит же. Настоящие завянут.
Петрович сел на диване. Его лицо выражало глубочайшее разочарование в лучших друзьях. Он обвёл нас тяжёлым, осуждающим взглядом.
– То есть, на мои проводы вы принесли кусок дешёвой китайской пластмассы? – спросил он с настоящим надрывом. – Вы мне ещё венок из старых автомобильных шин соберите во дворе. Я для вас вообще кто? Дальний родственник из Самары, которого вы видели один раз в жизни на свадьбе?
Я попытался вмешаться и спасти ситуацию:
– Петрович, ну это же репетиция. Зачем живые цветы портить? Мы же просто геометрию возложения отрабатываем.
Петрович потряс пластиковыми стеблями и выдал главную мысль:
– Это вопрос вашего ко мне отношения. Сегодня вы приносите мне пластик, а завтра что? Включите мне похоронный марш с телефона через портативную колонку, чтобы на живом оркестре сэкономить?
Тут Петрович вдруг замер. Он посмотрел на пластиковые бутоны внимательнее. Потом пересчитал их указательным пальцем. Раз. Два. Три. Он поднял на нас взгляд, в котором читался окончательный и бесповоротный приговор.
– Их три, – сухо констатировал Петрович.
Саня снова кивнул, отпивая пиво:
– И что?
Петрович сорвался на настоящий крик:
– Почему их три?! На похороны несут чётное количество!
Саня тяжело вздохнул и поставил банку на стол. Он посмотрел на Петровича с усталой мудростью бытового прагматика.
– Петрович. Ты живой. Если я живому человеку куплю четыре гвоздики, это очень плохая примета. Я тебе жизнь берегу, между прочим. Ты мне ещё спасибо скажешь.
Усопший возмутился ещё сильнее:
– Ты мне бюджет свой бережёшь. Ты просто зажал денег на четвёртую гвоздику. Это ломает мне всё психологическое погружение. Как я должен лежать и чувствовать атмосферу трагической утраты, если на мне лежит нечётное количество дешёвого пластика?
В этот момент Петрович вскочил с коричневого дивана. Вся его траурная сдержанность испарилась окончательно. Он метнулся к кухонному столу и схватил тот самый смятый кассовый чек. Саня неосмотрительно бросил его в самом начале нашего странного вечера. Петрович развернул бумажку слегка дрожащими от гнева руками.
Я сразу понял, что сейчас будет взрыв. Ситуация окончательно перестала быть просто игрой.
Петрович прочитал вслух:
– Четыреста пятьдесят рублей. Вы оценили мою кончину в четыреста пятьдесят рублей.
Он перевёл взгляд на Санину банку. Потом на разглаженный чек. Потом снова на пиво. Бухгалтерия в его голове быстро складывалась в крайне оскорбительную картину.
– Твоё крафтовое пиво стоит триста рублей, – вынес суровый вердикт Петрович. – Ты на меня потратил всего полторы банки пива. Прямо сейчас ты пьёшь на моих похоронах и не испытываешь ни капли человеческого стыда.
Саня тоже не выдержал такого напора:
– Я на тебя потратил свой свободный вечер вторника. И вообще, скажи спасибо, что я скидку по карте лояльности не пробил на кассе. А то вышло бы триста девяносто.
Это был финал. Петрович аккуратно положил кассовый чек на стол. Выпрямился в полный рост. Посмотрел на нас с ледяным спокойствием человека, который только что навсегда вычеркнул нас из завещания.
– Всё, – очень сухо сказал Петрович. – Вы официально уволены. Я вам свою смерть доверить не могу. Вы даже на гвоздях сэкономите.
Он забрал у нас со стола распечатки с таймингом и молча указал на входную дверь. Мы с Саней не стали спорить и ушли. Траурное мероприятие было полностью сорвано из-за вопиющей финансовой некомпетентности и жадности инициативной группы.
Через месяц у Петровича был настоящий юбилей. Пятьдесят лет. Мы с Саней заранее скинулись и купили ему самый дорогой, огромный и тяжёлый букет из пятидесяти одной живой бордовой розы.
Петрович принял этот флористический шедевр с огромным достоинством. Долго и внимательно пересчитывал бутоны прямо на пороге арендованного ресторана. Лично убедился, что количество нечётное.
– Вот, – удовлетворённо сказал он, ставя огромную вазу в центр стола. – Можете же всё нормально сделать, когда хотите. Учитесь, пока я жив.