Тамара Викторовна разогревала суп, когда в дверь без звонка вошла дочь. Ключи у Лены были свои — третий год уже, с тех пор как отец слёг и пришлось поделить обязанности: кто в больницу, кто за лекарствами, кто продукты привозит. Тамара не сразу обернулась — мешала ложку, под крышкой бурлил гороховый, пахло копчёными ребрышками, которые она вчера выторговала на рынке у знакомого мясника со скидкой.
— Мам.
Голос у Лены был такой, что Тамара сразу выключила конфорку.
Дочь положила на стол листок — узкий, серый, с печатным шрифтом, какие выдают в банкоматах, только это была не квитанция, а распечатка из личного кабинета, два листа, скрепленные степлером в верхнем углу.
— Что это.
— Выписка. По моему счёту. За март.
Тамара взяла очки с холодильника, где они обычно лежали рядом с магнитом в виде ракушки — Лена привезла его с моря лет пять назад, ещё студенткой. Очки она надела не сразу, сначала вытерла полотенцем руки, хотя руки были сухие.
— И что я должна увидеть.
— Вот тут. — Лена ткнула пальцем, не садясь, стоя над столом, как над протоколом. — Двести сорок тысяч. Перевод. Получатель — Артём Сергеевич П.
— Это твой брат.
— Я знаю, кто это, мама. Я спрашиваю, как его имя оказалось в выписке по моему счёту в виде получателя двухсот сорока тысяч рублей, которые я тридцать восемь месяцев откладывала на первый взнос за ипотеку.
Тамара сняла очки. Положила на стол, рядом с выпиской, аккуратно, будто боялась, что от резкого движения цифры в столбце изменятся.
— Сядь, Лена.
— Я не хочу сидеть. Я хочу понять, как это произошло.
— Тогда хотя бы суп выключи дослушать, я переживаю, что подгорит.
— Уже выключила. Ты сама выключила, я видела.
Тамара выдвинула стул — для себя, не для дочери, — и опустилась на него тяжело, будто за этот разговор ей надо было заплатить какую-то отдельную, заранее накопленную усталость.
— Артём попросил меня помочь. Временно.
— Помочь чем? У меня там не было свободных денег, мама, это были деньги на ипотеку. Я их откладывала специально на отдельном счёте, чтобы не тратить.
— Я знаю, что отдельном. Поэтому и сняла именно оттуда.
— Сняла?! — Лена коротко усмехнулась, не весело, скорее судорожно. — Ты что, сама перевела?
— У меня есть доступ к твоему личному кабинету. Ты сама мне его дала, два года назад, когда лежала с аппендицитом, помнишь, попросила меня заплатить за квартиру, потому что ты лежала под капельницей.
— Это было разово. Я не давала тебе постоянный доступ ко всем моим счетам навсегда.
— Пароль ты не поменяла.
Лена замолчала. Чуть качнулась, как от удара в грудь, не сильного, но точного — туда, где была её собственная ошибка, которую трудно простить себе самой.
— То есть ты вошла в мой личный кабинет под моим паролем и перевела почти четверть миллиона моему брату. Без звонка. Без разговора. Без записки.
— Я хотела сказать.
— Когда?
— Когда было бы время. У него там всё горело, Лена, у него горело.
— У меня тоже горело! Я месяц назад была у риэлтора, мама, я выбрала квартиру, я договорилась о встрече с банком на пятницу — на эту пятницу, между прочим, — и мне нужен был именно первый взнос, именно сейчас, потому что цена квартиры действует до конца месяца, дальше хозяин поднимает на триста тысяч.
— Я не знала про пятницу.
— Ты никогда и не спрашивала.
Тамара отвернулась к окну. На балконе соседнего дома кто-то развешивал бельё, простыни хлопали на ветру, как флаги, и этот совершенно посторонний, чужой быт сейчас казался куда понятнее, чем разговор за собственным столом.
— Я помню тот аппендицит, — добавила Лена, не давая матери уйти от темы в молчание. — Помню, как просила тебя зайти в личный кабинет и заплатить за коммуналку, потому что мне нельзя было вставать. Это был один платёж, мама. Полторы тысячи рублей. Я тебе сказала пароль один раз, на бумажке, и потом сама же сожгла эту бумажку в раковине, потому что мне было неловко, что у кого-то есть доступ к моим деньгам.
— Я запомнила пароль. Это плохо, да?
— Это значит, что ты два года держала ключ от моего счёта в голове и ждала момента, когда он понадобится. Не специально, может быть. Но держала.
— Я не следила за твоим счётом, Лена, если ты на это намекаешь. Я не заходила туда смотреть, сколько у тебя денег.
— А как ты узнала, что там есть двести сорок тысяч именно на отдельном вкладе, если не следила?
Тамара ответила не сразу.
— Ты сама рассказывала. В прошлом месяце, когда мы пекли пирог на день рождения отца. Сказала — вот ещё немного осталось, и можно идти к ипотечному менеджеру.
Лена замолчала. Это было правдой — она действительно говорила, между делом, раскатывая тесто, радуясь вслух тому, что цель близка. Она не подумала тогда, что радость превратится в список доступных сумм.
— То есть ты слушала меня не как мать, которая радуется за дочь, а как человек, который запоминает остаток на счету на будущее.
— Я не думала об этом так, когда слушала. Только потом, когда позвонил Артём, я вспомнила.
— Это не делает лучше, мама. Это значит, что моя радость стала твоим запасным планом.
Тамара отвернулась обратно к плите, хотя там давно нечего было делать руками.
— Расскажи мне, что случилось с Артёмом, — сказала Лена тише, садясь наконец, не потому что смягчилась, а потому что ноги стали тяжелее самой решительности стоять. — Расскажи по порядку. Что у него «горело».
— Он должен был отдать деньги по займу. Не банку — частному человеку. До пятницы.
— Какому займу?
— Я не знаю деталей, Лена, он сказал «займ», я не выспрашивала.
— Ты выспрашивала бы у меня, если бы я попросила у тебя в долг двести тысяч на что-то непонятное, ты бы устроила мне допрос на сорок минут с пристрастием, а тут «не выспрашивала».
— Потому что ты не в беде. А он в беде.
— Откуда ты знаешь, что я не в беде? Ты спросила меня хоть раз за последний месяц, как у меня дела?
Тамара промолчала. Это молчание было дольше, чем требовалось для простого «нет», и в этой длине угадывался ответ полнее любого слова.
— Он позвонил мне в среду ночью, — сказала она наконец. — В два часа. Я подняла трубку, думала — что-то с детьми, у него же двое маленьких. А он говорит: мама, всё, кранты, мне нужно двести сорок к утру пятницы, иначе будет плохо.
— Что значит «будет плохо»?
— Он не сказал прямо. Но по голосу — я мать, Лена, я слышу, когда сын в настоящей панике, а не когда он симулирует.
— И ты, не спрашивая никого, среди ночи открыла мой счёт.
— Я не среди ночи открыла. Я думала два дня. Звонила тебе, между прочим, два раза.
— Звонила и не сказала про деньги? Звонила просто поболтать?
— Я хотела сказать, но ты говорила, что бежишь на работу, что перезвонишь, и не перезвонила.
— Потому что я не знала, что разговор был важным! Ты мне сказала «как дела», я сказала «нормально», ты сказала «ладно, пока», какой нормальный человек поймёт из этого, что речь шла о судьбе двухсот сорока тысяч рублей?
Лена встала, прошлась к окну, обратно. На холодильнике, рядом с ракушкой-магнитом, висела ещё одна записка — список покупок мелким почерком матери: «творог, хлеб половина, ребрышки взять у Толи». Лена смотрела на этот список, как будто там могла обнаружиться правда, которой не было в самой выписке.
— Сколько он уже должен тебе всего, мама? За эти годы?
— Я не считаю.
— А я считала. Хочешь, скажу?
— Не хочу.
— В две тысячи двадцать первом — сто тысяч на ремонт машины, которую он потом продал. В двадцать втором — восемьдесят на «бизнес с другом», который закрылся через три месяца. В прошлом году — пятьдесят на свадьбу, которую вы сыграли не у нотариуса, а в ресторане на сто человек, я считала по чекам, которые видела в твоём телефоне, когда чинила его прошивку.
— Зачем ты лезла в мой телефон.
— Я не лезла специально, мама, ты сама дала мне его, чтобы я обновила приложение банка! И там были эти переводы, я их увидела случайно.
— Ну вот видишь, ты тоже умеешь смотреть туда, куда тебя не звали.
— Я не переводила с него четверть миллиона своему сыну без спроса.
Тамара поднялась, подошла к плите, сняла крышку с кастрюли, хотя суп уже остыл и подогревать его смысла не было. Жест был механическим — способом занять руки, чтобы не дать им задрожать заметно.
— Ты считаешь, я люблю его больше тебя.
— Я не говорила этого.
— Но думаешь.
— Я думаю, что ты считаешь его более хрупким. Будто он сделан из чего-то такого, что нельзя оставить без присмотра и без денег, а я — будто железная, мне можно недодать, недослушать, недозвонить, потому что я «справлюсь».
— А ты разве не справляешься?
— Справляюсь! — голос Лены дрогнул, впервые за весь разговор по-настоящему. — Справляюсь одна, без мужа, без чьей-то помощи, с зарплатой, на которую квартиру в этом городе не купить без ипотеки и без откладывания каждой копейки три с половиной года. Я не просила тебя класть на мой счёт ни рубля. Я просила одного — не трогать его.
— Я думала, что верну.
— Когда?
— Он сказал — к концу месяца.
— Этого месяца? Который заканчивается через два дня?
Тамара не ответила. Она поняла, что вопрос риторический, и что любой ответ сейчас будет звучать как оправдание, а оправдываться ей не хотелось — не потому, что была не виновата, а потому что в глубине, там, где она сама с собой обычно была честнее, чем с детьми, она знала: вернуть эти деньги к пятнице у Артёма возможности нет и не будет.
— Позвони ему, — сказала Лена. — Прямо сейчас. При мне.
— Зачем?
— Чтобы я услышала, что он скажет.
Тамара взяла телефон с подоконника, нашла номер, не глядя — он был первым в списке избранных, выше даже дочери, хотя Лена это заметила только сейчас, спустя столько лет привычного порядка вещей. Гудки шли долго. На пятом Артём поднял трубку.
— Мам? Чего так поздно?
— Лена здесь. У меня. Она нашла выписку.
В трубке стало тихо — не разъединилось, просто тишина, которая длится ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы понять: придётся отвечать.
— Лен, привет, — сказал он наконец, и голос звучал бодрее, чем должен бы звучать у человека, которого только что застали с поличным. — Слушай, это всё временно, я клянусь, я верну в течение месяца, максимум двух.
— Артём, — сказала Лена, наклоняясь к телефону, который мать держала между ними, как маленький суд. — Мне нужны эти деньги в пятницу. Не через месяц. В пятницу. У меня сделка.
— Какая сделка?
— Квартира. Ипотека. Первый взнос. Тот самый, который ты сейчас держишь у себя.
— Я их не «держу», я их потратил, Лен, это другое.
— На что ты их потратил?
Пауза в трубке стала длиннее предыдущей.
— Это сложно объяснить по телефону.
— У меня есть время, — сказала Лена и села обратно на стул, как будто специально показывая, что никуда не торопится, что готова выслушать всё, сколько бы это ни заняло.
— Я был должен Вадиму. Помнишь Вадима, он со мной в техникуме учился? Он мне в позапрошлом году одолжил под бизнес, а бизнес не пошёл, и он сказал — либо отдавай, либо... ну, он не такой человек, с которым шутят.
— Что значит «не такой человек»? Он угрожал тебе?
— Не прямо. Но он сказал, что если я не отдам до пятницы, он «найдёт другой способ решить вопрос». У него друзья такие, Лен, я их видел один раз, мне хватило.
— Почему ты вообще брал у него в долг? У тебя есть зарплата, есть кредитная карта, есть, в конце концов, я и мама.
— Потому что банк мне не давал больше определённой суммы, а у Вадима — без процентов, по-свойски, я думал, что быстро отдам с премии.
— И не отдал.
— Премию срезали. Весь отдел срезали, не только меня.
— И вместо того чтобы сказать мне или маме сразу, когда это случилось, ты тянул до последней ночи.
— Мне было стыдно, Лен. Понимаешь? Стыдно признаваться, что я взял в долг у человека, с которым нельзя шутить, чтобы профинансировать переезд жены к родителям на дачу, потому что детям нужен был свежий воздух летом.
— Ты должен криминальному типу двести сорок тысяч и решил, что лучший способ их найти — это взять мои деньги без спроса?
— Я не знал, к кому ещё обратиться! У меня на карте было четыре тысячи, Лен, я тебе клянусь, четыре тысячи рублей и зарплата только через две недели.
— А у мамы спросить почему нельзя было прямо, в лицо, чтобы она спросила меня?
— Потому что ты бы не дала.
Это было сказано просто, без злобы, как факт, который даже не требовал доказательства — Артём произнёс его с такой спокойной уверенностью, будто сама мысль попросить у сестры открыто была заранее списана со счетов как нерабочая.
— Ты прав, — сказала Лена. — Не дала бы. Потому что эти деньги были на квартиру, а не на то, чтобы расплачиваться с твоим Вадимом. Но ты мог хотя бы спросить. У тебя было такое право — спросить и услышать «нет». А у меня не было права защитить свои деньги, потому что вы решили это без меня.
— Я всё верну.
— Когда?
— Я же сказал, в течение месяца...
— У меня сделка в пятницу, Артём. Через два дня. Деньги мне нужны сейчас, не через месяц, и не частями, а целиком, потому что банк не принимает заявление с недостающей суммой.
— Я физически не могу за два дня найти двести сорок тысяч, ты понимаешь это или нет?
— А я физически могу за два дня потерять квартиру, которую выбирала четыре месяца, потому что хозяин с понедельника поднимает цену. Это ты понимаешь?
Тамара стояла рядом, держа телефон, и с каждой фразой лицо у неё становилось всё более серым, словно она впервые слышала весь этот разговор не изнутри собственной головы, где он давно был решён и закрыт, а снаружи — глазами третьего человека, которому никто ничего не объяснил заранее.
— Мама, — сказал Артём в трубку, — скажи ей, что я не специально, что я в отчаянии был.
— Я не буду говорить за тебя, Тёма, — тихо ответила Тамара. — Сам говори.
Это было неожиданно — для всех троих, кажется, даже для самой Тамары, которая всю жизнь говорила за него: учительницам в школе, военкому, потом — невесте, которая сомневалась, потом — Лене, в десятках мелких ситуаций, где Артём оказывался не готов отвечать сам.
— Лен, прости, — сказал он наконец, и звучало это так, будто слово стоило ему физического усилия. — Я был не прав. Надо было спросить тебя.
— Ты понимаешь, что «прости» не вернёт мне квартиру?
— Понимаю.
— Тогда что ты предлагаешь?
— Я могу занять у Вадима ещё немного, чтобы перекрыть...
— Нет, — резко сказала Лена. — Никаких больше займов у Вадима. Только хуже сделаешь.
— Тогда я не знаю, Лен. У меня действительно нет этих денег.
В трубке снова стало тихо. Тамара отложила телефон на стол, экраном вверх, динамик включённым, чтобы голос Артёма продолжал идти, как голос судьи, который объявляет приговор, не дожидаясь, пока в зале закончатся разговоры.
— Сколько у тебя на самом деле есть сейчас? — спросила Лена.
— Около тридцати тысяч. Это вся зарплата, и часть уже распланирована на детский сад.
— Тридцать из двухсот сорока.
— Да.
Лена посмотела на мать. Та сидела теперь напротив, обхватив локти руками, в той позе, в которой садятся люди, ожидающие диагноза.
— Мам, у тебя есть накопления?
— Есть. На похороны откладывала, на свои. И немного на отпуск с отцом, если он поправится.
— Сколько?
— Около ста двадцати.
— Этого даже близко не хватит.
— Я знаю.
Лена встала, прошла к окну. Простыни на соседнем балконе уже сняли, бельевая верёвка висела пустая, чуть покачиваясь. В этой пустоте сейчас было что-то более честное, чем во всём разговоре за столом.
— Я позвоню в банк завтра утром, — сказала она, не оборачиваясь. — Спрошу, можно ли перенести встречу на неделю. Может, дадут отсрочку.
— А если не дадут? — спросил Артём из трубки.
— Тогда я потеряю эту квартиру и буду искать другую. Дешевле, дальше от центра, на менее выгодных условиях. И это будет стоить мне не двести сорок тысяч, Артём, а годы — потому что я снова буду откладывать с нуля, в новых ценах, по новой ставке, и это уже не тридцать восемь месяцев, а неизвестно сколько.
— Лен, я отработаю это. Я серьёзно. Буду переводить тебе с каждой зарплаты, сколько смогу.
— Сколько ты сможешь?
— Тысяч пять. Может, семь.
Лена усмехнулась — на этот раз не судорожно, а просто горько, как смеются над цифрами, которые уже сами по себе являются ответом.
— Семь тысяч в месяц. Это тридцать четыре месяца, если без процентов и без срывов. То есть почти три года.
— Я понимаю, что это много.
— Ты не понимаешь, Артём. Ты сейчас в первый раз слышишь эту цифру вслух, а я живу с ней последний час, и для меня это не абстракция, а потерянная квартира.
Тамара поднялась со стула, медленно, держась за край стола.
— Я отдам свои сто двадцать. Сейчас же, переведу тебе на счёт.
— Этого всё равно мало.
— Знаю. Но это всё, что у меня есть, кроме квартиры, в которой мы живём с отцом.
— Мам, не надо трогать похоронные.
— Надо, Лена. Это моя ошибка, не твоя. Я не буду делать вид, что это твоя проблема — искать выход.
Это, кажется, было первое за весь вечер предложение, которое прозвучало без поиска оправдания. Лена посмотрела на мать — не с прощением, ещё не с ним, но с чем-то близким к признанию того, что разговор сдвинулся с места.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Переведи. Это будет сто пятьдесят, считая то, что Артём сможет наскрести. Не хватит почти на сто тысяч, но это уже не четверть миллиона.
— Я найду остальное, — сказал Артём в трубку. — Возьму в долг у друзей, не у Вадима, у нормальных людей. Найду.
— Найди, — ответила Лена. — И в следующий раз, если тебе будет нужна помощь — звони мне сам. Не через маму. Я хочу услышать просьбу от тебя, своими словами, чтобы я сама могла сказать «да» или «нет». А не узнавать из банковской выписки.
— Договорились.
Разговор закончился без долгих прощаний — Артём сказал «спокойной ночи» как-то быстро, словно боялся, что пауза затянется и кто-нибудь успеет сказать что-то ещё, более тяжёлое, чем уже было сказано. Тамара выключила экран телефона и положила его на стол рубашкой вниз.
— Я была не права, — сказала она. — Не в том, что хотела помочь. А в том, что сделала это за твоей спиной.
— Это разные вещи, мам. Помогать ему — твоё право. А лезть в мой счёт без спроса — нет.
— Я знаю. Просто... — Тамара остановилась, подбирая слово, — просто когда он звонит ночью таким голосом, я не думаю о праве. Я думаю только о том, что он мой сын и ему плохо.
— А когда мне плохо, ты тоже не думаешь о праве?
Тамара посмотрела на дочь долго, как будто увидела в этом вопросе что-то, чего не замечала раньше — не обвинение, а просто открытую рану, которая существовала задолго до сегодняшнего вечера, задолго до выписки, задолго до квартиры.
— Ты никогда не звонишь мне ночью, Лена. Ты справляешься сама. Я привыкла думать, что тебе не нужно столько внимания, сколько ему.
— Может, потому что ты ни разу не дала мне шанс позвонить и быть услышанной так, как его слышишь ты.
Это повисло в воздухе без ответа. Тамара не стала спорить — впервые за вечер она просто кивнула, медленно, как кивают, признавая то, что слишком долго откладывали признать.
— Суп будешь? — спросила она, чтобы не молчать дальше.
— Не сегодня, мам.
Лена забрала выписку со стола, сложила её вдвое, убрала в сумку — не как доказательство для дальнейшего разбирательства, просто механически, как убирают любую бумагу, которая уже сделала свою работу. У двери она остановилась.
— Я позвоню тебе завтра. После банка.
— Позвони.
Дверь закрылась тихо — без хлопка, без демонстративности. Тамара осталась стоять у плиты, глядя на остывшую кастрюлю с супом, который теперь предстояло либо разогревать заново, либо выливать. Она не торопилась решать.
На холодильнике, под магнитом-ракушкой, список покупок ждал своей очереди — творог, хлеб половина, ребрышки взять у Толи, — обычные слова обычного вечера, написанные ещё до того, как в дом вошла дочь с выпиской в руках.
Тамара взяла телефон, открыла приложение банка. Палец на секунду замер над кнопкой перевода. Потом она набрала сумму — сто двадцать тысяч, всё, что было отложено на похороны, — и отправила.
Подтверждение пришло сразу: операция выполнена успешно.
Она убрала телефон, выключила свет на кухне и пошла проверить, не разбудил ли разговор отца, который спал в соседней комнате, ничего не зная ни про выписку, ни про долг, ни про то, что сегодня в этой семье что-то сдвинулось — не до конца, не окончательно, но достаточно, чтобы завтра разговор за этим же столом звучал немного иначе.
***
Утром Лена позвонила в банк ровно в девять, как только открылась горячая линия. Голос у девушки-оператора был ровный, отработанный, словно она читала с листа, даже когда отвечала на нестандартные вопросы.
— Перенос даты сделки возможен, но это будет считаться новым обращением, — сказала девушка. — Текущая ставка зафиксирована до сегодняшнего дня включительно. Если перенесём, придётся пересчитывать по новым условиям, а они сейчас выше на полтора пункта.
— А если я приду в пятницу, но не с полной суммой? Можно внести то, что есть, а остальное — в течение недели?
— Нет, первоначальный взнос вносится единовременно перед подписанием. Это требование банка, не моё.
Лена положила трубку и долго сидела, глядя на калькулятор в телефоне, где уже были набраны и пересчитаны все возможные комбинации: сто двадцать от матери, тридцать от Артёма, пятьдесят, которые она сама нашла, продав часть украшений покойной бабушки — серьги и тонкую цепочку, лежавшие в шкатулке без дела последние десять лет. Получалось двести. Не хватало сорока тысяч.
Она позвонила подруге, у которой когда-то одолжила тысячу на такси и так и не вспомнила, что должна, — попросила в долг до зарплаты. Подруга дала без вопросов, переслала тут же, написав только: «Вернёшь, когда сможешь, не дёргайся».
В пятницу, в одиннадцать утра, Лена сидела в кабинете ипотечного менеджера, разложив на столе три квитанции вместо одной аккуратной суммы, переведённой заранее со своего счёта. Менеджер, женщина в строгом костюме, привычная к чужим деньгам, проверила переводы, кивнула, ничего не спросив про источники.
— Всё сходится. Поздравляю с покупкой первого жилья.
Лена вышла из банка и позвонила матери первой.
— Подписала.
— Слава богу, — выдохнула Тамара в трубку, и в этом выдохе было больше, чем просто облегчение — там была вся прошедшая неделя, весь страх, что ничего не получится исправить.
— Спасибо за сто двадцать, мам.
— Не за что. Это было моё дело — исправлять.
— Артём перевёл свою часть?
— Перевёл. В среду. Тридцать одна тысяча, он округлил в большую сторону, сказал — на удачу.
Лена усмехнулась — впервые за неделю по-настоящему, без горечи.
— Скажи ему, что удача здесь не при чём. Просто пусть в следующий раз спрашивает.
— Скажу.
Они помолчали в трубку, как молчат люди, которым после долгого разговора больше не нужно немедленно заполнять паузу словами.
— Мам, — сказала Лена. — Знаешь, что самое странное? Я думала, что после этой выписки между нами всё будет по-другому. Хуже.
— А получилось не хуже?
— Получилось честнее. Это, кажется, не то же самое, что хуже.
— Я постараюсь, Лена. Звонить тебе не только когда у кого-то горит.
— Я тоже постараюсь звонить. Не только когда уже всё решено и не о чём просить.
На том конце слышно было, как на плите у матери что-то закипает — наверное, тот же суп, который она наконец решилась разогреть. Обычный звук обычной кухни, в которой теперь, кажется, появилось немного больше воздуха, чем неделю назад.
— Заходи на новоселье, — сказала Лена. — Когда ключи дадут.
— Зайду, — ответила Тамара. — С ребрышками от Толи.
Лена улыбнулась, хотя мать не могла этого увидеть, и пошла к остановке, держа в кармане сумки сложенный вдвое договор — документ, который теперь значил не только квадратные метры, но и три с половиной года откладывания, один неприятный разговор за кухонным столом и хрупкое, ещё непривычное ощущение, что в этой семье наконец начали разговаривать раньше, чем дело доходит до банковской выписки.