Коч трещал, разваливаясь на части. Исполинские валы Чукотского моря подбрасывали девятиметровую деревянную скорлупку, точно щепку в пенной круговерти, а ветер выл с такой силой, что люди не слышали собственного крика. Шёл октябрь 1648 года. Позади остались три месяца ледяного плавания, смерть товарищей в штормах, стрелы чукотских воинов и самое невероятное — проход сквозь пролив, о существовании которого никто в мире не догадывался. Теперь, когда цель была почти достигнута, океан добивал тех, кто уцелел.
Семён Дежнёв стоял на палубе гибнущего судна — без карт, без мореходных инструментов, если не считать компаса, без малейшей надежды на помощь. Из девяноста человек, вышедших с ним из устья Колымы, в живых оставалось двадцать четыре. До устья загадочной реки Анадырь, ради которой всё и затевалось, ещё предстояло идти пешком — десять недель через корякскую тундру, на лыжах и нартах, без запасов еды и в полярную ночь. И самое поразительное: этот человек, не умевший ни читать, ни писать, уже совершил открытие, которое через столетия назовут великим географическим. Просто никто об этом не узнает ещё почти девяносто лет.
Страна соболей, рыбьего зуба и отчаянных голов
Московское государство середины XVII века сидело на пушнине так же прочно, как держава иных эпох держится на нефти и газе. Сибирский мех давал до четверти всех доходов — около 600 000 рублей ежегодно. Чтобы ощутить вес этой цифры, достаточно знать расклад повседневных цен: хорошая лошадь в европейской части России стоила 2–3 рубля, а годовое жалование рядового казака составляло 5 рублей. Пушная лихорадка гнала на восток тысячи людей — казаков, купцов, беглых крестьян и авантюристов всех мастей. Романтика странствий здесь была решительно ни при чём: русскую экспансию к берегам Тихого океана двигала сугубо экономическая тяга.
К востоку от Колымы, по слухам, кочевавшим среди местных племён, лежала легендарная река Погыча — она же Анадырь. Говорили, будто по её берегам соболя водится «видимо-невидимо». Но существовала и другая наживка, ещё более драгоценная: рыбий зуб, то есть моржовый клык. Сегодня это звучит экзотично, однако в XVII веке моржовая кость ценилась на мировом рынке выше слоновой. Из неё резали шахматные фигуры, распятия, ларцы и дипломатические дары, которые московские цари отправляли правителям среднеазиатских ханств. Сохранились европейские хроники, согласно которым в 1320 году три сотни килограммов рыбьего зуба ушли за 11 килограммов серебра. Три столетия спустя цена если и снизилась, то непринципиально: пуд моржового клыка в Москве шёл по 60 рублей. Найди ты хотя бы сотню пудов — и становился богачом в одночасье.
За этим и отправился на восток Федот Алексеев Попов по прозвищу Холмогорец — приказчик, иными словами торговый агент богатейшего купеческого дома Усовых из Великого Устюга. Четыре года он добирался от Москвы до Якутска, потом ещё несколько лет пробирался до Нижнеколымского зимовья — последнего русского форпоста перед абсолютно неизведанными землями. Купцы Усовы вложили в предприятие около 3500 рублей — сумму, эквивалентную стоимости более тысячи лошадей. Ставка была сделана серьёзная.
Для легальности похода требовался государев человек — сборщик ясака, то есть пушной дани, который заодно следил бы, чтобы купцы честно платили пошлину. Выбор пал на Семёна Ивановича Дежнёва, и выбор этот оказался одним из самых судьбоносных в истории русской географии.
Кем был этот человек к своим сорока трём годам? Помор из деревни Есиповской на реке Пинеге, с детства привыкший к морю. В четырнадцать лет ходил с отцом на Соловки, в семнадцать — матросом на коче до Мангазеи. В Сибирь попал по вольному набору 1630 года. Служил рядовым казаком в Тобольске, Енисейске, Якутске. К 1648 году за его плечами было восемнадцать лет сибирской службы и девять ранений — к концу жизни их станет тринадцать, из них три тяжёлых. Участвовал в открытии Колымы и заслужил репутацию человека, умеющего договариваться с местными племенами без лишней крови. Женился на дочери якутского тойона — Абакаяде Сючю, завёл сына Любима. При всём этом оставался полностью неграмотным: все свои знаменитые «отписки» он диктовал писарям. Неграмотность, впрочем, не мешала ему обладать цепкой памятью, выдающейся наблюдательностью и зачатками картографического мышления — редчайший дар для человека, никогда не державшего в руках учебника.
Третий, без которого экспедиция едва не рассыпалась
Когда дело почти сладилось, на горизонте возник Герасим Анкудинов — личность на Колыме печально известная. Он бросил дальнее зимовье без приказа воеводы, собрал вокруг себя ватагу из трёх десятков «гулящих людей» — по сути, разбойничью шайку — и промышлял в округе. Местное начальство терпело его просто потому, что справиться с ним не хватало сил.
Прослышав об экспедиции Попова, Анкудинов тоже загорелся идеей обогатиться на Погыче. Подал челобитную с предложением заменить Дежнёва, пообещав сдать в казну 280 соболей и снарядиться «своим животом», то есть на собственные средства. Не сработало. Тогда Анкудинов написал на конкурента донос: якобы Дежнёв прилюдно оскорблял приказчика Гаврилова. К счастью, начальство знало цену таким «изветам». Дежнёв со своей стороны поднял встречные обязательства до 335 соболей и предупредил, что люди Анкудинова «хотят торговых и промышленных людей побивати». Приказчик Гаврилов оставил Дежнёва при должности.
Анкудинов не отступил. Самовольно снарядил седьмой коч и с тридцатью своими людьми попросту присоединился к отряду. Федот Попов не возражал: в неизведанных краях лишние сабли не помешают. Так 20 июня по старому стилю 1648 года семь кочей вышли из устья Колымы в Студёное море.
Это была уже вторая попытка. Годом ранее лёд преградил путь, и четыре коча вернулись ни с чем. Многие из первоначальных участников отсеялись — идти во второй раз желали только самые отчаянные. Или самые алчные.
Девять метров дерева против Полярного океана
Что представляло собой судно, на котором девяносто человек отправились огибать континент? Коч — поморское палубное судно длиной около девяти метров и водоизмещением до ста тонн. Главная конструктивная хитрость заключалась в яйцевидной, скруглённой форме корпуса: когда льды сжимали судно, они не раздавливали его, а выталкивали наверх. Парус позволял ходить при попутном ветре, в штиль брались за вёсла. На палубе можно было развести огонь в глиняной печи — без этого в арктических широтах не выжить. Поморы называли такой способ плавания «итти заберегой»: идти в пространстве между берегом и ледовыми полями, вслед за отступающим льдом.
В июне 1648 года ледовая обстановка выдалась на редкость благоприятной. Море вскрылось, и кочи, держась береговой линии, двинулись на восток. Однако уже в первые дни шторм унёс два судна — их экипажи погибли, не оставив следа. Ещё два коча пропали позже. Существует предположение, что их отнесло к берегам Аляски: в XVIII веке на американском побережье находили остатки построек русского типа, а местные предания упоминали «бородатых голубоглазых людей». Так это или нет, доподлинно неизвестно, но сама возможность дрейфа через пролив к американскому берегу вполне реальна — течение и ветра в этих водах именно таковы.
К концу сентября три уцелевших коча — Дежнёва, Попова и Анкудинова — достигли точки, которую Дежнёв впоследствии назвал Большим Каменным Носом. То был самый восточный выступ Евразийского континента, огромный мрачный утёс, уходящий далеко в море и окаймлённый пенной полосой прибоя. В двадцати милях от него, посреди пролива, лежали два острова — нынешние Ратманова и Крузенштерна. На них жили люди, которых Дежнёв описал с поразительной точностью: «зубатые», потому что «пронимают они сквозь губу по два зуба немалых костяных». Речь идёт об эскимосах с традиционными украшениями-втулками из моржового клыка, вставлявшимися в прорези в нижней губе. Ни один европеец до Дежнёва их не видел и не описывал.
В этот момент, сам того не осознавая, Семён Дежнёв совершил величайшее географическое открытие XVII века. Он доказал, что Азия и Америка разделены проливом — тем самым, который сегодня носит имя Витуса Беринга. Но Беринг пройдёт здесь только через 80 лет, в 1728 году, и то не полностью: его корабли войдут в пролив, однако не выйдут из Северного Ледовитого океана в Тихий. А Дежнёв прошёл сквозной маршрут от устья Колымы до Анадырского залива, открыв тем самым принципиальную возможность Северного морского пути.
Двенадцать из девяноста
У Большого Каменного Носа экспедиция потеряла ещё один коч: судно Анкудинова разбилось о скалы. Команда чудом спаслась, перебравшись на коч Попова. Сам Попов к тому моменту уже был ранен в стычке с чукчами, но продолжал командовать. А 1 октября, вскоре после праздника Покрова, на два оставшихся судна обрушился шторм. Он был такой силы, что разметал кочи в разные стороны. Попова и Анкудинова унесло к берегам Камчатки — там оба умрут от цинги. Ещё раньше, на Камчатке же, погибнут или будут перебиты коряками их спутники — первые русские, ступившие на камчатскую землю.
Коч Дежнёва шторм выбросил на побережье Олюторского залива, южнее устья Анадыря. Двадцать четыре человека, выбравшись на берег, оказались в безлюдной тундре без крова, припасов и средств к существованию. До цели — низовьев Анадыря — оставалось почти шестьсот километров по прямой, а на деле гораздо больше, через Корякское нагорье.
Они шли на лыжах и нартах десять недель. Без леса. Без дичи. В условиях полярной зимы. Те, кто не мог идти, оставались умирать. К низовьям реки добрались двенадцать человек — всё, что осталось от девяноста участников экспедиции.
«А шёл я, бедной Семейка, с товарищи до Анандиры реки ровно десять недель, и пали на Анандырь реку вниз близко моря, и рыбы добыть не могли, лесу нет. И з голоду мы, бедные, врознь розбрелись», — напишет потом Дежнёв в своей отписке. Трудно найти в русской географической истории более страшное и более честное свидетельство цены открытия.
Двенадцать выживших зазимовали в устье Анадыря, построив ясачное зимовье — будущий Анадырский острог. Весной на лодках, сколоченных из плавника, поднялись вверх по реке на шестьсот километров, где вступили в первый контакт с анаулами — юкагирским племенем, ранее русским не известным. Дежнёв получил очередное ранение, но ясак с анаулов был собран.
Сокровище на отмели
В 1652 году судьба вознаградила выживших за все мучения. В устье Анадыря, на обширной отмели — «корге», как назвал её Дежнёв, — он обнаружил гигантское лежбище моржей. Масштабы добычи поражали даже по сибирским меркам: за несколько лет заготовили 289 пудов моржовой кости, примерно 4,6 тонны. В Москве этот груз оценили в 17 340 рублей. Для понимания масштаба: весь якутский таможенный сбор того времени с одного сезона составлял около 16 000 рублей. Одна находка Дежнёва по стоимости равнялась годовой казне целого сибирского воеводства.
Тем временем на Анадырь, прослышав о богатствах, потянулись другие. В 1650 году через горный проход с верховьев Большого Анюя пришёл отряд Семёна Моторы — они объединились с дежнёвцами. В 1652 году явился Михаил Стадухин — старый знакомый Дежнёва, вместе с которым тот когда-то открывал Колыму. На этот раз отношения не заладились: Стадухин попытался собрать ясак по второму кругу, избил дежнёвских заготовителей продовольствия и в итоге ушёл на Пенжину. В 1654 году пришёл Юрий Селиверстов — тоже с претензией на ясак. Дежнёву приходилось отбиваться от конкурентов не только перед лицом чукотских и корякских воинов, но и в бумажных баталиях — писать доносы в Якутск и доказывать своё право на сбор дани. С Селиверстовым в конце концов удалось договориться: дальше работали вместе.
Только в 1659 году Семён Дежнёв сдал командование Анадырским острогом картографу Курбату Иванову и начал обратный путь. Через три года он добрался до Якутска, а в 1664 году — до Москвы, где предстал перед царём Алексеем Михайловичем. Двадцать лет отсутствия, тринадцать ранений, открытие пролива между континентами, тонны моржовой кости в казну.
Пятьсот рублей и атаманский чин
В Москве Дежнёва ждал расчёт. 289 пудов рыбьего зуба оценили по 60 рублей за пуд — получилось 17 340 рублей. Из них Дежнёву причиталось 500 рублей премии, выплаченных соболями. Кроме того, набежала задолженность по жалованью за 19 лет — 126 рублей деньгами и сукном. Чтобы выбить эти деньги из московских приказных, пришлось задействовать весь свой дипломатический талант. Треть выплатили монетой, две трети — сукном, которое Дежнёв затем самостоятельно продал.
Он стал атаманом с окладом 9 рублей деньгами, плюс хлебное довольствие — 7 четвертей ржи, 4 четверти овса и 2 пуда с четью соли в год. По меркам эпохи вполне достойная, хоть и не роскошная жизнь. Следующие восемь лет Дежнёв прослужил на реках Оленёк, Яна и Вилюй — мирил враждующие роды эвенков, собирал ясак. В 1672 году, уже глубоким стариком, снова привёз в Москву соболиную казну. В начале 1673 года скончался. Тихо, без шума. Как и жил.
Почему о нём забыли почти на столетие
Парадокс истории: величайшее географическое открытие, совершённое русским казаком в 1648 году, оставалось никому не известным почти век. Все документы — «отписки» Дежнёва, чертежи Анадыря, описания Большого Каменного Носа — лежали в архивах Якутской приказной избы. Никого они не интересовали. Московским чиновникам хватало более насущных забот, а сибирским воеводам было достаточно и того, что ясак исправно поступает.
Всё изменилось в 1736 году. Участник Второй Камчатской экспедиции, академик Герхард Миллер — один из «отцов сибирской истории» — начал разбирать якутский архив и наткнулся на пожелтевшие листы дежнёвских отписок. Содержание этих бумаг заставило его остолбенеть. Получалось, что за восемь десятилетий до Беринга безвестный казак не просто прошёл проливом, но и дал его детальное описание — с указанием направлений по компасу, с характеристикой берегов, с приметами вроде «башни из кости китовой», стоявшей на чукотском берегу.
Миллер немедленно оценил сенсационность находки и приложил все усилия, чтобы она стала достоянием науки. В 1747 году по документам Дежнёва составили карту Большого Каменного Носа. Однако пролив к тому моменту уже успели назвать Беринговым — с лёгкой руки Джеймса Кука, не знавшего о дежнёвских отписках. Справедливость восторжествовала лишь отчасти: в 1898 году, к 250-летию похода, указом императора Николая II крайняя восточная точка Евразии — мыс Восточный — была переименована в мыс Дежнёва. Но пролив до сих пор носит имя Беринга — мореплавателя, который, при всех своих несомненных заслугах, прошёл здесь вторым.
Что на самом деле открыла экспедиция Дежнёва
Итог похода 1648 года выходит далеко за рамки одного географического открытия. Во-первых, было неопровержимо доказано: Азия и Америка разделены проливом. Это снимало один из главных географических вопросов эпохи. Во-вторых, стало ясно, что морской путь из Ледовитого океана в Тихий существует — иными словами, Северный морской путь принципиально возможен. Потребуется ещё почти триста лет, чтобы пройти его за одну навигацию, но сама идея родилась именно тогда, осенью 1648-го.
В-третьих, экспедиция дала первые достоверные сведения о Чукотке, Беринговом проливе, эскимосах и прилегающих островах. Дежнёв составил чертёж бассейна Анадыря — одну из первых карт этого региона. В-четвёртых, основанный им Анадырский острог надолго стал опорным пунктом русского присутствия на крайнем северо-востоке континента. В-пятых, открытое моржовое лежбище на десятилетия обеспечило казну ценнейшим экспортным товаром.
И наконец, человеческое измерение: история о том, как двенадцать человек из девяноста, потеряв всё, кроме жизни, не повернули назад, а построили острог на пустом месте и закрепили за Россией огромный массив территории. Это не фигура речи: земли, разведанные Дежнёвым и его товарищами, сопоставимы по площади с доброй пятой частью тогдашнего Русского государства.
Северный морской путь, контуры которого впервые прорисовались во льдах 1648 года, сегодня превратился в стратегическую артерию планетарного масштаба. Грузопоток по нему уже превысил 33 миллиона тонн в год, и ставка России на Арктику во многом опирается на то открытие, которое совершил безграмотный поморский казак — человек, выживший там, где погибли девяносто процентов его спутников.
Справедливость, пусть и с опозданием на два с половиной века, всё-таки настигла его имя — теперь оно выбито на карте мира. А как вы считаете: мог ли Дежнёв, отправляясь с Колымы на утлом коче, хотя бы догадываться о подлинном масштабе того, что ему предстояло открыть? Или всё решилось простой формулой промысловика XVII века — «идти встречь солнцу, пока рыбий зуб не кончится»?