В ночь с 24 на 25 июля 1980 года в квартире на Малой Грузинской улице в Москве умер Владимир Высоцкий. Ему было сорок два года. Рядом находились несколько человек — близкие, врач. Официальная причина смерти: острая сердечная недостаточность. Это то, что написали в свидетельстве.
В советских газетах 25 июля 1980 года не было ни слова об этой смерти. В стране шла Олимпиада. Газеты были заняты результатами соревнований, речами и репортажами с открытых церемоний. Маленькую заметку дала только «Вечерняя Москва» — четыре строчки, без фотографии. Больше ничего. Ни некролога, ни официального соболезнования, ни государственных похорон.
Несмотря на это, 28 июля на Ваганьковском кладбище собрались десятки тысяч человек. Некоторые источники называли цифру сто тысяч. Люди стояли от кладбища до метро. Власти ничего не объявляли о смерти — и тем не менее все знали.
Это само по себе говорит о том, кем он был.
Последние несколько месяцев его жизни видели немногие. Те, кто видел, рассказывали потом по-разному и не всегда совпадали в деталях. Но общая картина складывается из нескольких источников: воспоминаний Марины Влади, свидетельств коллег по Театру на Таганке, более поздних публикаций, в том числе медицинского характера.
Зимой и весной 1980 года он работал — или пытался работать. Выходил на сцену. Давал концерты. Но всё это давалось значительно труднее, чем раньше. Зависимость от морфина, которая развилась к тому времени на фоне многолетнего алкоголизма, перехватывала контроль над физическим состоянием. Бывали дни, когда он не мог выйти на сцену вообще.
Марина Влади в книге «Владимир, или Прерванный полёт», которую она написала в 1987 году, описывала эти месяцы как постоянную борьбу: как найти лекарства, как удержать его, как вытащить из очередного срыва. Она жила в Париже. Разрыв в расстоянии, умноженный на советские реалии с выездными визами и телефонными переговорами через коммутаторы, делал любую помощь замедленной.
Его лечащий врач пытался стабилизировать его состояние. Это было сложно по многим причинам — медицинским, организационным и просто человеческим: Высоцкий не всегда соглашался с тем, что ему говорили. Он знал, что происходит с его здоровьем, — и всё равно продолжал работать. Театр, концерты, стихи. Незадолго до смерти он писал. Последние его стихи датируются летом 1980 года.
В июле он дал несколько концертов. По некоторым данным, последний состоялся в середине июля в Подмосковье. Люди, которые там были, говорили впоследствии, что видели: что-то не так. Голос звучал, но человек был измотан. После концерта за кулисами он долго не мог отдышаться.
Театр на Таганке, которым руководил Юрий Любимов, занимал в его жизни особое место. Высоцкий пришёл туда в 1964 году, в двадцать шесть лет. Любимов разглядел в нём что-то, что другие режиссёры тогда не разглядели или не захотели разглядеть. За шестнадцать лет Высоцкий сыграл там много ролей, из которых несколько стали частью истории советского театра. Гамлет, которого он играл с 1971 по 1980 год, считается одним из самых точных воплощений этого персонажа на русской сцене.
В июле 1980 года он последний раз вышел на сцену Таганки в роли Гамлета. Это был один из тех случаев, когда дата становится частью символики, которую понимаешь только задним числом.
Официального статуса Высоцкий не имел никакого. Его пластинки в СССР не выходили — только маленькие, трудно достать, и за рубежом. На радио его не ставили. В газетах о нём почти не писали. При этом страна знала его наизусть: катушки с его концертными записями переписывались с магнитофона на магнитофон и расходились по всей стране, от Владивостока до Калининграда. Это называлось «магнитиздат» — по аналогии с «самиздатом», только на плёнке.
Механизм, по которому это работало, был прост и удивителен одновременно: советская власть не признавала его существование официально — и не могла остановить его распространение неофициальное. Запрещать нечего, если нет официального объекта запрета. Песни просто жили в людях, передавались из рук в руки, воспроизводились на кухнях и в поездах.
Именно поэтому, когда он умер и государство промолчало, люди всё равно знали. И пришли.
Власти поставили Любимова перед фактом: государственных похорон не будет. Любимов добился, чтобы гроб выставили в фойе театра на Таганке. Очередь растянулась на несколько кварталов. Люди стояли часами в июльскую жару.
Потом — Ваганьковское кладбище. Потом — тишина в официальном пространстве, которая длилась несколько лет.
Реабилитация пришла уже в конце 1980-х, при Горбачёве. Пластинки стали выходить официально. Документальные фильмы. Публикации. В 1986 году Высоцкому посмертно присвоили Государственную премию СССР.
Марина Влади была на похоронах. Потом улетела в Париж. Книгу написала через семь лет — не сразу, не по горячим следам. Говорила, что ей понадобилось время, чтобы иметь возможность писать об этом.
В этой книге есть фраза, которая застревает. Она написала что-то вроде: он сгорал — и знал об этом. Знал — и не останавливался. Потому что остановиться означало не жить.
Это верно для определённого типа людей, которых не очень много: для тех, у кого граница между работой и существованием стёрта настолько, что остановить одно — значит остановить другое. Высоцкий писал и пел с почти болезненной интенсивностью. Несколько тысяч стихотворений и песен за двадцать с небольшим лет активной работы. Темп, который не предполагал паузы.
Советская власть, которая при его жизни делала вид, что его нет, после его смерти тоже долгое время делала вид, что его нет. Но что-то не сработало в этом расчёте. Официальное молчание против десятков тысяч людей на кладбище — это не равная партия.
Квартира на Малой Грузинской теперь музей. На фасаде дома мемориальная доска.
Документы о последних месяцах его жизни — медицинские, следственные, часть переписки — были частично рассекречены и опубликованы уже в постсоветское время. Они добавляют детали, но не меняют основного: человек знал, что происходит с его здоровьем. Продолжал работать. Умер в сорок два года.
Вопрос, который часто задают про таких людей: можно ли было иначе? Можно ли было замедлиться, сохранить себя, прожить дольше? Скорее всего, можно. Но тогда это был бы другой человек — не тот, который написал то, что написал. Эта связь между тем, как человек живёт, и тем, что он создаёт, не всегда поддаётся разделению.
Государство, которое при его жизни не хотело его признавать, в итоге поставило ему памятник. На Страстном бульваре в Москве стоит бронзовая фигура с гитарой. Памятник открыли в 1985 году.
Пять лет прошло между смертью и памятником. В советском времени это называлось «процессом». В человеческом — это просто время, за которое меняется то, что нельзя было изменить при жизни.
Он прожил сорок два года. За это время успел стать голосом нескольких поколений людей, которые жили в стране, где многое нельзя было говорить вслух. Его песни говорили вместо них.
Это, пожалуй, единственный вид признания, который не зависит от того, что решат власти.