Завещание огласили через две недели после похорон.
Нотариус — пожилая женщина в очках, с очень спокойным голосом — зачитала его коротко. Дом и участок по адресу: Тверская область, Кашинский район, деревня Ильинское — завещаются Котову Михаилу Ивановичу, 1951 года рождения. Всё прочее имущество, включая банковский вклад на сумму двести восемнадцать тысяч рублей, — в равных долях между дочерью Светланой Петровной Громовой и сыном Андреем Петровичем Ромашиным.
Светлана прослушала это дважды, прежде чем поняла, что именно было сказано.
— Это Михалыч, что ли? — сказал Андрей рядом. Голос у него был ровный, но она слышала, что за этой ровностью.
— По-видимому, — сказала нотариус.
Михалыч. Сосед через три дома. Светлана знала его всю жизнь — он жил в деревне постоянно, держал огород, иногда помогал отцу с дровами. Обычный сосед.
Папа умер в феврале, на восемьдесят первом году. Сердце, в итоге. Он жил в деревне один уже семь лет — после того, как умерла мама. Светлана предлагала переехать к ней в Тверь, Андрей предлагал нанять сиделку. Папа отказался от обоих вариантов: «Я тут родился, тут и умру, не мешайте».
Они не мешали.
Светлана звонила по воскресеньям. Летом приезжала на две недели, иногда на три — помогала с огородом, делала заготовки. На Новый год приезжала с детьми, Андрей тоже. Дважды в год, на дни рождения, переводила деньги на карту.
Ей казалось, что это нормально. Что это достаточно.
После оглашения завещания они с Андреем поехали к юристу.
Юрист — молодой мужчина, быстрый — выслушал и спросил:
— Когда составлено завещание?
— Три года назад. Нотариально заверено.
— Основания для оспаривания: недееспособность в момент подписания, обман, угроза, стечение тяжёлых обстоятельств. Есть что-то из этого?
Светлана и Андрей переглянулись.
— Он был абсолютно в своём уме, — сказала Светлана.
— Тогда шансы на оспаривание близки к нулю. Нотариально заверенное завещание — сильный документ. Суд его отменит только при серьёзных нарушениях. — Он помолчал. — Вы можете попробовать доказать влияние на волеизъявление — что сосед намеренно обрабатывал отца, изолировал от вас. Но для этого нужны доказательства.
— Доказательства, — повторил Андрей.
— Свидетели, переписка, что-то конкретное. Если их нет — суд не примет такое заявление серьёзно.
Доказательств не было.
Они поехали в деревню.
Михалыч открыл дверь сам. Невысокий, крепкий, с большими рабочими руками. Светлана видела его десятки раз за жизнь, но сейчас смотрела как на незнакомца.
— Ждал, что приедете, — сказал он. Без извинений и без агрессии — просто констатация.
Разговор получился короткий и тяжёлый.
— Это было его желание, — сказал Михалыч. — Он сам предложил. Я не просил.
— Три года назад он был ещё крепкий, — сказал Андрей. — Что вдруг?
Михалыч посмотрел на него.
— Три года назад он упал в марте. В огороде, лёд. Пролежал два часа, пока я не увидел. Вы не знали?
Светлана не знала. Папа не рассказывал — или рассказывал, но она не запомнила. Это было три года назад. Многое было три года назад.
— После этого он и составил, — сказал Михалыч. — Сказал: «Миша, ты меня нашёл, а не они. Значит, ты тут главный».
Ночью Светлана не спала.
Она лежала в комнате, где ночевала каждое лето с детства, и думала про март три года назад.
Папа позвонил ей в марте — она помнила. Говорил что-то про то, что упал, что всё нормально. Она спросила: точно нормально? Он сказал: точно. Она поверила и поехала в командировку, которая была запланирована.
Михалыч нашёл его через два часа и вызвал скорую.
Два часа.
Она думала: если бы она жила ближе. Если бы приезжала чаще. Если бы не поверила, что «всё нормально» — потому что папа всегда говорил «всё нормально», даже когда было не нормально совсем.
Это называется «если бы». Это самый бесполезный оборот в русском языке.
Утром она прошла по дому.
Видела его каждое лето — но сейчас смотрела другими глазами. В кухне на полке стояли лекарства — много, аккуратно подписанные от руки: утро, день, вечер. Почерк не папин. Михалыч, видимо, подписывал. В холодильнике была еда — кастрюля со щами, нарезанный хлеб. В ванной — поручень, прикреплённый к стене. Новый, светлый металл на старом кафеле.
Она спросила у соседки Зинаиды, которая пришла проведать:
— Михаил Иванович часто бывал у папы?
— Каждый день, — сказала Зинаида. — Последние года три — каждый день. Утром зайдёт, вечером зайдёт. В больницу возил, в аптеку. Прошлым летом папа твой совсем плохой был — так Михалыч неделю у него ночевал, я сама видела, свет горел.
Светлана кивнула. Больше не спрашивала.
Они с Андреем ещё раз поговорили про юриста. Андрей сказал, что можно попробовать через «злоупотребление доверием» — есть такая формулировка. Светлана слушала.
Потом сказала:
— Андрей. Михалыч ночевал у него, когда ему было плохо. Мы не знали, что ему плохо.
Андрей помолчал.
— Это не значит, что нас надо было лишать дома.
— Папа так не считал.
Молчание было долгим.
— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — произнёс Андрей наконец. — Но всё равно обидно.
— Да, — согласилась Светлана. — Обидно.
Это тоже правда — и она не знала, отменяет ли одна правда другую.
К юристу они больше не поехали.
Дом остался Михалычу. Деньги с вклада — двести восемнадцать тысяч — поделили поровну. Это была небольшая сумма. Не в деньгах было дело, они оба это понимали.
На следующее лето Светлана приехала в деревню снова.
Не за домом — просто так. Прошлась по улице, зашла к Зинаиде, выпила чаю. Постояла у папиного дома снаружи. Михалыч был во дворе — увидел её, кивнул. Она кивнула в ответ.
Они не заговорили. Но и врагами не стали — просто двое людей, которым досталась одна история с разных сторон.
Яблони в саду стояли как всегда. В том году уродились антоновки — крупные, с румянцем. Папа любил антоновку.
Светлана сорвала одно яблоко — не спросила, просто взяла. Потом подумала и положила обратно.
Пошла к машине.
Как думаете — имел ли отец право завещать дом чужому человеку, если дети всё-таки приезжали и помогали? Или это его дом, его воля — и дети должны были принять?
