Лида приехала с чемоданом в четверг. Без звонка.
Я открыла дверь и увидела за ней Марата с двумя пакетами из «Пятёрочки». Он улыбался так, как улыбаются люди, которые уже всё решили.
– Мам, мы ненадолго, – сказала Лида. – Пока ремонт. Месяц, может, полтора.
Я посторонилась. Что я могла сказать? Дочь. Единственная. Сорок лет назад я держала её на руках и думала: вот, теперь я не одна. Теперь навсегда не одна.
Марат занёс чемодан в комнату, которую я двадцать лет называла кабинетом. Там стоял мой письменный стол, лампа с зелёным абажуром и этажерка с книгами. К вечеру книги переехали в коридор, а на этажерке появились кроссовки Марата, зарядка от ноутбука и пакет с какими-то бумагами.
– Мам, тебе всё равно тяжело сюда ходить, – сказала Лида. – А нам с Маратом нужно рабочее место.
Я кивнула. Лампу с зелёным абажуром я забрала к себе в спальню. Поставила на тумбочку, рядом с будильником. Она там не помещалась, свисала краем. Но мне было важно, чтобы она осталась рядом. Глупость, конечно. Лампа.
Месяц прошёл. Потом второй. Про ремонт никто не вспоминал. Я как-то спросила Лиду, и она махнула рукой.
– Там подрядчик затянул. Ещё пара недель.
Пара недель растянулась до зимы.
Я привыкала. К запаху чужого кофе по утрам. К тому, что ванная занята до девяти. К голосу Марата в телефоне за стеной, когда он говорил о каких-то сделках, процентах, сроках. Я не вслушивалась. Не моё дело.
Но вещи в квартире начали сдвигаться. Не сразу, а по чуть-чуть, как мебель, которую двигают каждый день на сантиметр. Сначала Лида переставила мои цветы с подоконника.
– Мам, герань свет загораживает.
Потом Марат повесил на кухне свою полку. Для специй, которых я не знала. Куркума, паприка копчёная, какой-то перец с названием в три слова. Мои соль и лавровый лист ушли в дальний угол.
Я молчала. Я всю жизнь молчала, когда нужно было потерпеть. На работе молчала, когда начальство меняло правила каждый квартал. Дома молчала, когда муж пил. Потом муж ушёл, а привычка осталась. Терпение. Мне казалось, это достоинство.
В январе я легла на операцию. Плановая, желчный. Врач сказал: ничего сложного, через две недели будете ходить. Я собрала сумку, положила тапочки, халат, книгу. Лида отвезла меня на такси. В приёмном покое она держала меня за руку и говорила:
– Мам, ты не волнуйся. Мы всё на себя берём. Ты просто лежи и выздоравливай. Я буду приходить каждый день.
Она приходила. Каждый день, ровно в два. Бульон в термосе, булочка в пакете, и обязательно бумажная салфетка, сложенная треугольником. Как в детстве, когда я собирала ей обед в школу. Она запомнила. Я тогда думала: вот. Вот моя дочь. Вот зачем всё было. Зачем молчала, терпела, работала по две смены, отдавала своё мороженое. Затем, чтобы сейчас она сидела рядом и складывала салфетку треугольником.
На пятый день Лида пришла не одна. С Маратом. Он стоял у двери палаты, руки в карманах, и ждал. Лида села на край кровати.
– Мам, я тут кое-что узнала. Насчёт квартиры.
Я лежала на спине. Шов болел. Голова была мутная от таблеток.
– Какой квартиры? – спросила я.
– Нашей. Твоей. Там нужно кое-что переоформить. Ничего страшного, просто бумаги. Чтобы тебе потом не бегать по инстанциям.
– Лид, давай после выписки.
– Мам, лучше сейчас. Пока есть время. Потом ты выйдешь, тебе будет не до этого.
Марат кашлянул у двери.
Лида достала папку. Прозрачную, канцелярскую. Внутри лежали листы. Я видела их мутно, буквы прыгали.
– Тут просто согласие на переоформление. Стандартное. Ольга Сергеевна сказала, что так быстрее, – Лида говорила ровно, уверенно, как человек, который отрепетировал.
Я взяла ручку. Рука не слушалась, строчки плыли. Я подписала первую страницу. Вторую. Третью.
Лида забрала папку, поцеловала меня в лоб.
– Умница, мам. Отдыхай. Завтра принесу творожок.
Она ушла. Марат за ней. Дверь палаты закрылась мягко.
А я лежала и смотрела в потолок. В палате пахло хлоркой и остывшей кашей. За стеной кто-то негромко разговаривал по телефону. Капельница тикала. И где-то внутри, не в голове, а ниже, под шрамом, вдруг стало тихо. Так тихо, как бывает, когда что-то уже случилось, но ты ещё не понял что.