Конверт лежал на её подушке. Белый, без надписи. Внутри — листок в клетку, вырванный из тетради, и на нём столбиком, аккуратным старушечьим почерком:
«Койко-место — 6000. Электричество — 800. Вода — 600. Стиралка (раз в нед.) — 400. Итого: 7800 в мес. С 1 числа».
Алёна перечитала трижды. Потом посмотрела на дверь спальни свекрови — закрытую, как всегда, плотно. За дверью работал телевизор, бубнил какой-то сериал.
Они жили в этой двушке вчетвером уже год. Алёна, муж Денис, их пятилетняя Соня и Тамара Петровна, мать Дениса. Квартира была её — Тамары Петровны. Это знали все и никто не говорил вслух. Алёна с Денисом продали свою однушку в Бутове, чтобы вложиться в стройку — Денис ввязался в какой-то проект с другом, обещали тройную прибыль. Прибыли не было. Был долг и временный переезд к матери, который растянулся на год.
Алёна спрятала листок в карман халата. Денис был в командировке, в Сургуте, на вахте — он теперь только так и зарабатывал. Возвращался раз в месяц. Звонил вечерами, усталый, говорил «потерпи, Алён, ещё чуть-чуть».
Утром Алёна вышла на кухню. Тамара Петровна уже сидела за столом, пила чай из своей чашки с отколотым краем. В халате, волосы под сеточкой.
— Доброе утро, — сказала Алёна.
— Угу.
Алёна поставила Соне кашу. Села напротив свекрови. Достала листок, положила на стол между ними, на клеёнку с подсолнухами.
— Это что?
Тамара Петровна не подняла глаз от чашки.
— Что написано, то и есть. Хочешь тут жить — плати. Не вечно же на готовом сидеть.
— Я не на готовом сижу, — сказала Алёна ровно. — Я готовлю, убираю, в магазин хожу. Соню вожу.
— Это для себя. А свет жжёшь мой. Воду льёшь мою. Стиралкой мотаешь — это всё деньги.
Соня перестала есть, смотрела на бабушку широко открытыми глазами.
— Сонь, доедай, — Алёна погладила дочь по голове. — И иди мультики посмотри.
Девочка слезла со стула, ушла. В комнате включился телефон с зайцами.
— Тамара Петровна, — Алёна сложила руки на столе. — У меня сейчас нет работы. Вы знаете. Я Соню не могу в сад устроить, очередь. Денис всё отсылает на долг и на вас в том числе — он вам каждый месяц переводит.
— Мне он переводит за продукты. А с тебя — за проживание. — Старуха наконец подняла глаза, серые, выцветшие, твёрдые. — Я тридцать лет на эту квартиру горбатилась. Я не обязана вас даром тянуть.
— Мы вас не объедаем.
— А я считаю — объедаете.
Алёна молчала. В груди поднималось что-то горячее, но она знала: накричишь — проиграешь. Она встала, вымыла Сонину тарелку.
— Я подумаю, — сказала она.
— Думай. С первого числа.
Первого числа было через десять дней.
Алёна позвонила Денису вечером. Рассказала про листок. Денис долго молчал в трубку, слышно было, как там, в Сургуте, гудит ветер.
— Алён, ну ты заплати пока, — сказал он наконец. — Семь тысяч. У нас же есть на карте.
— У нас на карте на еду до твоей получки.
— Ну я добавлю. Не ссорьтесь, прошу тебя. Она же мать. Старая. Ей так спокойнее, когда всё по полочкам.
— Денис. Она с меня берёт за то, что я тут живу. С твоей жены. С матери твоего ребёнка.
— Это её квартира, Алён.
И Алёна вдруг поняла, что муж не на её стороне. Не то чтобы против — он просто хотел, чтобы всё стихло. Чтобы ему, за две тысячи километров, было спокойно.
— Хорошо, — сказала она. — Я разберусь.
Следующие дни Алёна была безупречна. Готовила, убирала, не повышала голос. Но завела тетрадь. Свою, в клетку. И стала писать.
Она вспомнила: год назад, когда они только переехали, Денис отдал матери все деньги от продажи однушки «на сохранение» — три миллиона двести. «Чтоб не потратить на ерунду, пусть у мамы полежат, она надёжная». Деньги лежали у Тамары Петровны на вкладе.
Алёна писала: проценты по вкладу за год. Примерно. Двести с лишним тысяч за год набежало. Эти проценты Тамара Петровна снимала и тратила. На что — Алёна знала: на новый холодильник, на путёвку в санаторий в Кисловодск, на шубу из мутона.
На их деньги.
Тридцатого числа вечером Алёна постирала бельё, развесила на балконе. Уложила Соню. Потом вышла на кухню. Тамара Петровна смотрела «Поле чудес».
— Тамара Петровна, можно вас на минуту.
Старуха нехотя пришла, села за стол. Алёна положила перед ней свою тетрадь.
— Я посчитала. Раз у нас всё по полочкам.
Тамара Петровна надела очки.
— Это что ещё?
— Денис отдал вам три двести. На сохранение. Год назад. Так?
— Так. И лежат. Я их не трогаю.
— Проценты трогаете. Двести с лишним тысяч за год. Это деньги от нашей квартиры, Тамара Петровна. По-честному — это наши проценты. Я не считала их с вас. Ни копейки. А вы на них шубу купили.
Старуха побледнела. Губы поджались в нитку.
— Это мой вклад. На моё имя.
— Деньги наши. Денис вам доверил. — Алёна говорила тихо и медленно, как читала ценник. — Так что давайте так. Вы мне — за наши проценты. Восемнадцать тысяч в месяц. А я вам — за койко-место семь восемьсот. С зачётом. Получается, вы мне должны десять двести в месяц. С первого числа.
Тишина. Из комнаты долетал звон барабана Якубовича.
— Ты… — Тамара Петровна задохнулась. — Ты что себе позволяешь. В моём доме.
— Я по полочкам, — сказала Алёна. — Вы же сами хотели.
— Эти деньги я Денису верну, когда надо! А проценты — это за хранение! За риск!
— За какой риск? Они на вкладе застрахованы.
Старуха хватала ртом воздух. Алёна впервые увидела её растерянной — без брони, без сериала, без чашки с отколотым краем в руках.
— Я ему скажу! — выпалила Тамара Петровна. — Я Дениске позвоню, скажу, какая ты!
— Звоните, — Алёна пододвинула ей телефон. — Прямо сейчас. И я при нём всё повторю. Про шубу. Про санаторий. Про проценты с его денег. Пусть знает, как мама сохраняет.
Тамара Петровна не взяла телефон.
Они сидели друг напротив друга. Две женщины на чужой по сути территории — одна считала её своей по бумагам, другая по жизни, по сваренным супам и постиранным простыням. На клеёнке между ними лежали два листка в клетку. Один — про койко-место. Другой — про проценты.
— Я не буду брать с тебя денег, — сказала наконец Тамара Петровна. Глухо. — За проживание.
— Хорошо.
— И ты не считай эти проценты.
— Хорошо. Только знаете что, Тамара Петровна. — Алёна собрала оба листка, аккуратно сложила. — Я их сохраню. Оба. Вдруг ещё раз захочется по полочкам.
Она встала, убрала листки в тетрадь, тетрадь — в ящик кухонного стола. Закрыла. И пошла снимать с балкона высохшее бельё, пока не отсырело в ночной росе.
За её спиной Тамара Петровна сидела не двигаясь, глядя в выключенный — она сама убавила звук — телевизор. В отражении тёмного экрана было видно её лицо: впервые за год не хозяйское, а просто старое и одинокое.
Алёна вернулась с бельём, тёплым из-под сушки. Остановилась в дверях кухни.
— Чаю налить? — спросила она. Уже без вызова. Просто так.
Тамара Петровна помолчала.
— Налей, — сказала. — Только в мою. С краешком.
И Алёна налила. В чашку с отколотым краем.