Людмила Сергеевна — участковый терапевт, которая ведёт Валентину Николаевну уже лет двенадцать — задала этот вопрос между делом, сверяя что-то в карточке. Буднично, как уточняют адрес или дату рождения.
— Вам должны были прислать уведомление из суда. Не получали?
Валентина Николаевна сидела на стуле у стола и смотрела на врача.
— Повторите, пожалуйста, — сказала она.
Людмила Сергеевна подняла глаза. Что-то в лице пациентки, видимо, подсказало ей, что уточнять не нужно — она поняла всё правильно с первого раза.
— К нам поступил запрос на проведение психиатрической экспертизы. Такие запросы поступают при рассмотрении дел об ограничении дееспособности. Заявитель — ваша дочь, Карпова Елена Олеговна.
Валентина Николаевна кивнула.
— Понятно, — сказала она. — Спасибо, Людмила Сергеевна.
Взяла рецепт на давление, которым пришла. Встала. Вышла.
На улице был март — серый, с подтаявшим льдом на тротуарах. Валентина Николаевна дошла до лавочки у аптеки и села.
Ей шестьдесят два года. Она ведёт бухгалтерию на двух небольших предприятиях — удалённо, из дома, с хорошим доходом. Сама платит коммунальные, сама ходит в магазин, сама ездит раз в квартал на поезде к сестре в Казань. Два года назад сдала на права — просто потому что хотела, поздно, но сдала с первого раза.
Психиатрическая экспертиза.
Она достала телефон. Нашла в контактах Лену. Смотрела на имя секунд тридцать. Убрала телефон. Встала. Пошла домой.
Лена была младшей. Старший сын Павел жил в Екатеринбурге, звонил по воскресеньям, не лез. Лена жила в том же городе — снимала квартиру на другом конце, работала менеджером в страховой. Приходила часто, помогала: то продукты привезёт, то с компьютером разберётся. Валентина Николаевна была ей благодарна, хотя иногда чувствовала в этой помощи что-то избыточное.
Три месяца назад Лена начала разговор про квартиру.
— Мам, ты думала, кому оставишь? Надо же оформить заранее, чтобы потом не было проблем.
— Я никуда не собираюсь, — сказала Валентина Николаевна.
— Ну мам, я не в этом смысле. Просто по-хорошему надо решить.
Валентина Николаевна сказала, что подумает. Лена позвонила через неделю — снова про квартиру, теперь уже с конкретным предложением: переоформить на неё, Лену, «чтобы спокойнее было». Валентина Николаевна отказала.
После этого Лена стала звонить реже.
Теперь понятно, чем она занималась в это время.
Дома Валентина Николаевна открыла ноутбук.
Она была бухгалтером тридцать восемь лет. Привычка к точности и к тому, чтобы сначала понять вопрос, а потом отвечать на него, не оставляла её и сейчас.
Два часа она читала. Статья 30 Гражданского кодекса — ограничение дееспособности. Статья 281 Гражданского процессуального кодекса — кто вправе подавать заявление. Статья 283 — проведение экспертизы. Форумы, где люди рассказывали похожие истории.
Картина сложилась.
Для ограничения дееспособности суд должен установить, что человек вследствие психического расстройства может понимать значение своих действий или руководить ими лишь при помощи других лиц. Это требует медицинского заключения. Заключение выдаётся по результатам психиатрической экспертизы. Экспертизу назначает суд.
Запрос в поликлинику — это первый шаг этой процедуры. Значит, заявление уже принято к рассмотрению.
Уведомление из суда. Людмила Сергеевна сказала — должно было прийти. Валентина Николаевна прошла в прихожую, открыла почтовый ящик. Он был полон рекламных листовок. В глубине нашлось письмо с судебным штампом — она, видимо, приняла за очередную квитанцию и отложила.
Вскрыла. Прочитала.
Заседание через двадцать один день.
Юриста она нашла через коллегу с одного из предприятий — та дала контакт женщины, которая специализировалась на семейных и наследственных делах. Встретились на следующий день.
Юрист — Оксана Вячеславовна, лет сорока пяти, с быстрым взглядом и манерой говорить коротко — выслушала и спросила:
— Психиатр к вам уже обращался?
— Только запрос в поликлинику. Участковый терапевт сообщила.
— Значит, суд экспертизу ещё не назначал. Хорошо. — Она сделала пометку. — Вот что нам нужно. Первое — вы сами инициируете психиатрическую экспертизу, независимую, до суда. Не ждёте, пока её назначат, а идёте сами. Это покажет суду, что вы осознаёте происходящее, не уклоняетесь и уверены в результате.
— Где?
— Есть государственный психоневрологический диспансер, есть частные клиники с лицензией. Рекомендую государственный — его заключению суд доверяет больше.
— Хорошо. Что ещё?
— Второе — характеристики. С работы, от соседей, от любых людей, которые видят вас в повседневной жизни и могут подтвердить вашу адекватность. Третье — доказательства вашей самостоятельности. Договоры с предприятиями, где вы ведёте бухгалтерию. Налоговые декларации. Банковские операции — что вы сами управляете счетами. Водительское удостоверение, если есть.
— Есть. Два года назад получила.
Оксана Вячеславовна чуть приподняла бровь.
— Хорошо. Это важная деталь — права получают после медицинской комиссии. Значит, два года назад специалисты признали вас дееспособной. Приобщим.
Психиатрическую экспертизу Валентина Николаевна прошла через пять дней.
Врач — немолодой мужчина в кабинете с казёнными шкафами — разговаривал с ней час двадцать. Спрашивал про работу, про распорядок дня, про то, как она принимает решения, что читает, чем занимается. Попросил решить несколько задач — несложных, на логику и память. Попросил рассказать про происходящее с юридической стороны.
Она рассказала точно — с нормами ГК и ГПК.
Врач что-то записал. В конце сказал:
— По моему впечатлению — никаких оснований для ограничения дееспособности я не вижу. Официальное заключение через десять дней.
Она поблагодарила. Вышла.
На улице шёл мокрый снег. Она постояла, подставив лицо. Потом достала телефон и позвонила Павлу.
Павел приехал через три дня.
Он сидел на кухне, слушал. Лицо у него было такое, что Валентина Николаевна почти пожалела, что позвонила — ему было больно, и скрыть это у него не получалось.
— Мам, ты с ней говорила?
— Нет.
— Хочешь, я поговорю?
— Нет. — Она покачала головой. — Это должно пройти через суд. Чтобы было зафиксировано.
Павел помолчал.
— Ты злишься на неё? — спросил он наконец.
Валентина Николаевна подумала. Честно.
— Нет, — сказала она. — Я разочарована. Это другое.
На заседание она пришла с Оксаной Вячеславовной.
Лена сидела на другой стороне зала. В строгом пиджаке, с адвокатом. Не смотрела на мать.
Её адвокат говорил про «участившуюся забывчивость», про «тревогу за мать», про «желание обеспечить ей профессиональную помощь». Это звучало гладко и совершенно ни на чём не было основано.
Оксана Вячеславовна представила заключение психиатрической экспертизы. Договоры с предприятиями. Налоговые декларации за три года. Водительское удостоверение с датой выдачи. Характеристики от работодателей и от соседки, с которой Валентина Николаевна прожила рядом восемнадцать лет.
Судья читала долго. Потом посмотрела на Лену.
— В чём выражается забывчивость, на которую вы ссылаетесь?
Лена начала говорить — про какой-то разговор, который мать «не так поняла», про один случай в магазине.
Судья записала. Перевела взгляд.
— Валентина Николаевна, вы можете объяснить, чем отличается патент на упрощённую систему налогообложения от стандартной?
Валентина Николаевна объяснила. Чётко, с деталями, со ссылками на изменения в законодательстве за последние два года.
Судья закрыла папку.
В удовлетворении заявления Карповой Елены Олеговны было отказано. Полностью, без оговорок.
Оксана Вячеславовна пожала ей руку у выхода.
Лена прошла мимо — быстро, не оглядываясь. Их взгляды не встретились.
С Леной они не говорили четыре месяца.
Потом Лена позвонила сама. Голос был другой — не тот, которым говорила в суде. Просто голос дочери, которой тридцать шесть лет и которой стыдно.
— Мам.
— Да.
— Я... не знаю, что говорить.
— Тогда пока не говори, — сказала Валентина Николаевна. — Просто позванивай иногда. Посмотрим.
Положила трубку. Посидела немного.
Потом открыла ноутбук. Надо было закрыть квартальный отчёт. Срок завтра.
Она надела очки и начала работать.
Как думаете — стоило ли Валентине Николаевне поговорить с дочерью до суда и дать ей шанс отозвать заявление? Или она правильно сделала, что довела всё до официального решения?
