Она стояла в коридоре, прижимаясь спиной к холодной стене.
Голос за дверью сказал: «Снадобье... слишком много снадобья», и она перестала дышать.
Ей двадцать пять лет, она вдова уже почти час. Мужчина, которого она видела живым всего несколько часов назад, лежит там, за дубовой дверью, на кровати с балдахином. И всё, что она слышит сквозь тяжёлое дерево, – обрывки фраз: «лекарь», «по его же просьбе», «не выжил».
Софья смотрит на свои руки. Они не дрожат. Она думала, что будут.
*****
А началось всё за год до этого, в доме брата Кшиштофа, когда ей сказали, что она выходит замуж.
Кшиштоф Опалинский не был жестоким человеком. Он был прагматичным. Когда после смерти родителей на него легла ответственность за младшую сестру, он отнёсся к этому как к делу. Софья красива, знатна, ей уже за двадцать – поздно для девичества, но ещё не поздно для выгодного брака.
Проблема была в том, что Софья считала иначе.
– Кшиштоф, я не пойду за него, – сказала она, когда брат впервые заговорил о кандидатуре. – Он старше меня в два раза. У него уже есть сын. Мне не нужен отец.
– Тебе нужен муж, – ответил Кшиштоф, не поднимая глаз от письма. – Или монастырь. Выбирай.
Она смотрела на него. Брат не шутил. За три года её отказов женихам он устал объяснять родственникам, почему его сестра всё ещё не замужем. Её гордость, её «дьявольская красота» – как шептались в гостиных – отпугивали мужчин. Она сама отпугивала их. Смотрела так, что любой, кто осмеливался сделать предложение, чувствовал себя мальчишкой, пришедшим просить руку королевы.
Ей казалось, что она имеет на это право.
– В монастырь, – повторила она. – Ты не посмеешь.
Кшиштоф поднял глаза. Он смотрел на неё долго, и в его взгляде не было злости. Только усталость.
– Я посмею. Ты заносчивая, ты отпугнула всех, кто мог бы стать твоим мужем. А теперь я нашёл человека, который, несмотря на твой характер, согласен взять тебя в жёны.
– Он берёт не меня. Он берёт имя Опалинских.
– И ты тоже возьмёшь его имя. Конецпольских. Это лучше, чем ничего, Софья. Поверь мне.
*****
Станислав Конецпольский приехал через неделю. Он был стар, сед, его лицо пересекали глубокие морщины. Он привёз с собой богатые дары, но Софья смотрела не на них. Она смотрела на человека, которому её продавали, и чувствовала только холод.
– Я знаю, что ты не рада, – сказал он ей, когда они остались вдвоём в гостиной. – Но я обещаю заботу. И уважение.
Она молчала. Ей нечего было ему сказать.
– Ты красивая, – добавил он. – Очень.
«Это не любовь, – подумала она. – Это сделка. Он купил меня за титул и деньги, и теперь я должна благодарить».
Она не благодарила. Она стояла у окна и смотрела, как тают сумерки, и слушала, как он пытается подобрать слова, чтобы угодить ей. Он был старым и одиноким, его вторая жена умерла меньше года назад, и он искал утешения. Она не хотела быть его утешением.
Но семья сказала «да», и Софья не смогла сказать «нет».
*****
Свадьба состоялась в середине зимы, во дворце Лукаша Опалинского. Софья стояла перед алтарём в тяжёлом парчовом платье – его вес давил на плечи, и ей казалось, что она не в свадебном наряде, а в доспехах. Она не хотела этого платья, не хотела этого дня, не хотела стоять рядом с человеком, который мог быть её отцом.
Но она улыбалась. Улыбалась так, как её учили: холодно, вежливо, недосягаемо.
После церемонии Кшиштоф подошёл к ней и коснулся её локтя.
– Ты выглядишь счастливой, – сказал он.
– Я делаю то, что ты сказал, – ответила она, не глядя на него. – Но не путай это со счастьем.
Он промолчал. Он знал, что она права.
Медовый месяц они провели в Бродах, в гетманской резиденции. Это был красивый замок, с высокими потолками и тяжёлыми занавесями, с каминами, которые топили даже днём. Но Софья чувствовала себя здесь пленницей. Станислав был нежен с ней – слишком нежен, слишком старателен. Он приносил ей цветы, садился рядом у камина, пытался говорить о пустяках, чтобы услышать её голос.
Она говорила мало.
Но она видела его взгляд – он смотрел на неё так, будто она была чудом. И это раздражало её ещё больше.
«Зачем я ему? – думала она. – Он не знает меня. Он видит только моё лицо и молодость».
Она не знала, что он видел больше. Или, может быть, знала, но не хотела признаваться себе.
Через несколько недель после свадьбы Кшиштоф написал письмо родственникам:
«Станислав чрезвычайно доволен своей женой, о чём не только мне, но и всем своим друзьям сообщает в письмах. Всё указывает на то, что действительно состоялся очень удачный брак».
Софья прочитала это письмо случайно, когда оно лежало на столе в кабинете брата. Она смотрела на строки, где он хвалил её перед роднёй, и чувствовала пустоту внутри.
«Удачный брак, – повторила она про себя. – Для кого удачный?»
Шли дни. Станислав становился всё более тревожным. Он просыпался по ночам, ходил по комнате, останавливался у её двери и молчал. Она слышала его шаги, его дыхание, но не открывала.
Однажды вечером он пришёл к ней и сел на край кровати. Его руки дрожали.
– Софья, – сказал он. – Я боюсь, что ты несчастна.
Она молчала.
– Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Всё.
«Ты не можешь, – хотелось ей сказать. – Ты не можешь вернуть мне выбор».
Но она не сказала. Только покачала головой.
– Я устала, – ответила она. – Давай поговорим завтра.
Он ушёл. Она слышала, как он остановился за дверью, постоял несколько секунд, а потом тяжело вздохнул и пошёл к себе.
«Он старый, – подумала она. – Он скоро умрёт. Я подожду».
Она не знала, как быстро это произойдёт.
За несколько дней до его смерти она заметила, что Станислав стал чаще говорить с лекарем. Они закрывались в кабинете, и оттуда доносился тихий шепот. Софья не придавала этому значения.
Но однажды, проходя мимо спальни, она увидела на столике маленький стеклянный пузырёк. Тёмная жидкость внутри казалась густой и маслянистой. Она остановилась, взяла его в руки и поднесла к свету.
– Что это? – спросила она у служанки, когда та вошла.
Служанка опустила глаза.
– Лекарь принёс, пани. Для господина.
– Для чего?
– Не знаю, пани. Он не сказал.
Софья поставила пузырёк на место и ушла. Она не спросила больше. Это была не её забота.
*****
Утро началось как обычно – с тишины и серого света за окнами. Софья проснулась от того, что кто-то бежал по коридору. Дверь распахнулась, и служанка влетела в комнату с испуганным лицом.
– Пани... пани... господин... он не дышит.
Софья села на кровати. Секунду она не понимала, что ей говорят.
– Что?
– Господин Станислав... он упал. Лекарь говорит, что он мёртв.
Она встала. Ноги её не слушались, но она заставила себя идти. В коридоре уже стояли люди – врачи, слуги, кто-то из военных, кто был в замке. Они расступались перед ней, когда она шла.
Дверь в спальню была открыта.
Она вошла.
Станислав лежал на кровати, его лицо было спокойным. Рядом, на столике, стоял тот самый пузырёк. Теперь он был пуст.
– Что случилось? – спросила она голосом, который не узнавала.
Лекарь – старый, с седой бородой – стоял у кровати и не поднимал глаз.
– Он... он выпил слишком много, пани.
– Чего слишком много?
Лекарь молчал. Врачи переглядывались.
– Лекарь, я спрашиваю вас: что он выпил?
– Снадобье, пани. Для мужской силы. Я готовил ему это много лет, он знал дозировку. Но сегодня он выпил больше. Я не знаю, почему.
Софья смотрела на пустой пузырёк. И вдруг поняла.
«Он хотел поразить меня. Он хотел быть молодым. Для меня».
Она вышла из комнаты не оглядываясь. В коридоре она остановилась и прижалась спиной к холодной стене.
Слухи разнеслись быстро. К вечеру весь замок знал, что великий гетман умер после того, как выпил слишком много любовного зелья. Но это была только половина правды.
«Он был стар. А она была красивой. Слишком красивой. Зачем молодой красавице старый муж?»
«Она хотела его смерти», – говорили другие.
Софья слышала эти голоса сквозь двери. Она не могла остановить их.
*****
Через несколько дней литовский канцлер Альбрехт Радзивилл записал в своём дневнике:
«Разные люди по-разному определяли причину смерти Станислава Конецпольского. Одни считали, что всему виной яд, другие винили Софью, на которой он женился за несколько недель до смерти. Не подобает старику иметь молодую жену, а поскольку она была ещё и красива, то, возможно, после слишком большой любви на него нахлынула смертная печаль, вследствие чего жена осталась в трауре...».
Софья прочитала эти строки позже, когда их принесли в замок. Она смотрела на бумагу и думала: «Они правы. Я его не любила. Но я не хотела его смерти».
Но никто не верил.
На похороны она не пошла. Стояла в своей комнате, смотрела в окно на толпы военных и знати, которые собрались проститься с великим гетманом. Ей было стыдно. Не за его смерть – за то, что они смотрели на неё и думали, что она рада.
Она уехала в монастырь в Ярославле. Там было тихо. Белые стены, холодный мраморный пол. Она сидела в келье и смотрела на свои руки – руки, которые не дрожали даже тогда, когда она узнала о его смерти.
«Я не знала, что он так поступит, – думала она. – Я не просила его умирать».
Но в глубине души она знала, что это случилось из-за неё. Из-за её красоты. Из-за её холодности. Из-за того, что он хотел быть достойным её.
*****
Через некоторое время появился Самуил Кароль Корецкий. Он был молод, красив, знатен и, как и она, был вдовцом. Он ухаживал за ней четыре года. Уговаривал, писал письма, приезжал, даже когда она отказывалась его видеть.
Она сдалась.
– Хорошо, – сказала она. – Я выйду за тебя.
Они обвенчались в начале зимы.
Через шесть дней он умер.
Софья стояла у его гроба и смотрела на безжизненное лицо. Она была вдова во второй раз, и за её спиной уже шептались: «Чёрная вдова».
А потом, в белорусских и польских песнях, в старых сказаниях родился образ – женщина с дьявольской красотой, которая убивала своих мужей одним поцелуем. Её называли роковой, её боялись, её имя передавали из уст в уста. Софья Опалинская не убивала их. Просто они умирали рядом с ней.
*****
В основе рассказа лежит биография Софьи Опалинской, известной в истории как «чёрная вдова».
