Пятница выдалась суматошная. Я стояла в служебном коридоре автостанции, зажав под мышкой коробку с чужими забытыми вещами и пыталась закрыть заедающий шкафчик. Замок у него ходил туго, я толкала дверцу коленом, и в этот момент подошёл Витёк, водитель с двадцать третьего маршрута.
— Марин, слушай, а передай Сергею-то, — сказал он и сунул мне под нос картонку. — В раздевалке валялось. Абонемент его, в баню городскую. Забыл, видать.
Я взяла машинально, как берут сдачу в магазине, не глядя. Шкафчик наконец щёлкнул. И только тогда до меня дошло, что́ я держу.
Картонка была затёртая, с уголком, загнутым от кармана. «Городские бани, Заводская сторона». Печать, штампики о посещениях. Фамилия. Наша фамилия.
— Какой абонемент, Вить? — Серёга на рыбалку ездит.
— Ну не знаю. — Витёк уже думал о своём, поглядывал на часы над дверью. — В мужской раздевалке лежало, где мы переодеваемся. Твоя ж фамилия, я и подумал. Ну, бывай.
И ушёл.
Я осталась стоять с коробкой в одной руке и абонементом в другой. Коробку надо было отнести к диспетчерской, в ящик забытых вещей. Я уже потянулась положить туда и картонку, но в последний момент остановилась.
Я сунула абонемент в карман халата. Коробку унесла.
За стол вернулась, села, придвинула журнал смен. Звонки шли обычные — кто-то спрашивал про автобус, кто-то ругался, что рейс отменили. Я отвечала, а сама всё вытаскивала из кармана эту картонку и разглядывала штампики.
Числа. Я стала сверять их с журналом, где у меня по сменам расписано, кто когда работает, а заодно и когда у Серёги выходные. Я эти даты знаю наизусть, потому что подменяюсь под его субботы. И числа на абонементе ложились как раз на субботы. На те субботы, когда он на озеро собирался.
Одна суббота. Другая. Третья.
Я не сразу заметила, что телефон звонит. Он звонил, а я сидела и смотрела то на картонку, то на разлинованный лист. Женщина в трубке что-то кричала, а я думала: он же в прошлую субботу вернулся в двенадцатом часу. Без рыбы. Якобы не клевало.
— Автостанция, слушаю, — сказала я наконец в трубку, с опозданием.
Ответила, записала. И закрыла журнал.
Домой я в тот вечер пришла раньше него. Серёга ещё не вернулся.
В прихожей я разулась, прошла на кухню, не снимая куртки. В шкафчике над холодильником, за банками с гречкой и рисом, у нас лежал конверт. Заначка. Наша с ним общая, «на чёрный день», как он любил говорить, и на отпуск. Клали туда понемногу с обеих зарплат.
Я достала конверт и пересчитала деньги стоя, у стола, не садясь. Считала два раза, потому что в первый сбилась. Не сходилось. Опять не сходилось, как и в те разы по субботам, когда я думала, что сама, наверное, брала на продукты и забыла. Не хватало прилично. Штампики на абонементе стояли как раз за те субботы.
Я стояла с этими купюрами в руках и не знала, что мне с ними делать. Положить обратно и сделать вид? Пересчитать при нём? Абонемент я вытащила из кармана и сунула под край скатерти, рядом с тем местом, где обычно лежал конверт. Пусть будет. Пусть под рукой.
Сергей пришёл в десятом часу.
— О, ты дома уже, — сказал он, стягивая ботинки в прихожей. — А я думал, у тебя вечерняя.
— Поменялась.
Он прошёл на кухню, открыл холодильник, достал колбасу.
— Завтра на озеро с мужиками, — сказал он в холодильник. — Пораньше выеду, часов в шесть. Клёв, говорят, пошёл.
Вот так просто. Будто ничего.
Я поставила ему тарелку.
— С кем едешь-то?
— Ну как обычно. Толик, Пашка. — Он отломил хлеба. — Может, ещё кто подтянется.
— А деньги на бензин есть? — спросила я. — А то я в конверт лазила, там вроде поменьше стало.
Он жевал. Хлеб держал в руке и жевал чуть дольше, чем надо, чтобы просто прожевать.
— Да это я на инструмент брал, — сказал он наконец. — Сверло покупал, помнишь, дрель барахлила.
Дрель у нас барахлила осенью. Сейчас июль.
— А озеро какое? — Я села напротив. — То же, Долгое?
— Долгое, ну да. — Он потянулся к кружке, обхватил её обеими руками, хотя чай ещё не налил. — Чего допрашиваешь-то?
— Не допрашиваю. Просто спросила.
Абонемент лежал под скатертью в десяти сантиметрах от его локтя. Я на него не смотрела.
— Во сколько завтра вернёшься? — только и спросила я.
— Как обычно. К вечеру.
Утром он собирался тихо, думал я сплю. А я не спала. Лежала и слушала, как он ходит по прихожей.
Потом встала, вышла, будто за водой. Он уже одевался у двери. И я смотрела не на него, на сумку.
Обычная спортивная сумка, синяя, с которой он «на рыбалку» и ездил всегда. Только на рыбалку с ней не ездят. Удочки он всегда с вечера убирал в длинный брезентовый чехол и ставил у двери. Чехла у двери не было. Зелёный рыбацкий ящик со снастями так и стоял на антресоли, я видела его отсюда.
Он взял лёгкую сумку, в которой будто пара полотенец и всё, закинул на плечо одним движением.
— Ну я пошёл, — сказал он. — Не теряй. Вернусь как обычно.
Чмокнул меня в щёку и вышел. Дверь закрылась.
Я стояла в прихожей и смотрела на закрытую дверь. А потом быстро оделась.
Спускаться я не побежала, подошла к окну на площадке, оттуда видно остановку у дома. Он уже стоял там. И когда подкатил автобус, не тот, что обычно сворачивает к выезду на озёра, а обычный городской, в сторону Заводской, он в него вошёл.
Городской. Не в сторону трассы. В город.
Я стояла у окна и смотрела, как автобус закрыл двери и тронулся в город, а Сергей уехал в нём не туда, куда обещал. Достала телефон. Хотела позвонить и не позвонила. Что я ему скажу? «Ты почему не в тот автобус сел?»
Кольку-рыбака я знала через соседку. Он в нашем дворе у гаражей всё время возится, со снастями своими. Заядлый, каждые выходные на воде. Если кто на Долгом бывает, то он.
Я застала его как раз у открытого багажника. Он перебирал удочки, раскладывал катушки, руки в чём-то чёрном.
— Коль, привет. Ты ж на Долгое ездишь?
— И на Долгое, и на Костинку. А чего?
— Да я про своего. Серёгу моего с мужиками там не видал в последнее время? Он с Толиком, с Пашкой ездит.
Колька выпрямился, вытер руки о тряпку и посмотрел на меня как-то с прищуром.
— Марин, я на Долгом каждую субботу с ночи. — Он повертел в руках катушку, будто она помогала ему думать. — Сергея твоего… да я его сто лет там не видел. Он раньше, помню, приезжал, годика три назад, может. А теперь нет. И компании этой не знаю. Карасей там сейчас вообще нет, там мелочь одна, туда серьёзный человек и не поедет.
— Точно не видел?
— Марин, я там всех знаю в лицо. — Он пожал плечами. — Хочешь, дам телефон Михалыча, он с другой стороны стоит, спроси у него?
— Не надо, — сказала я. — Спасибо, Коль.
Домой я вернулась к обеду. Разделась, прошла на кухню и зачем-то открыла морозилку. Стояла и смотрела внутрь.
На полке лежали пельмени и кусок сала.
И всё. Ни одной рыбины. Ни карася, ни окуня, ничего. После всех рассказов про уловы на полке не было ни одного пакета с рыбой.
Я закрыла морозилку. Взяла телефон и стала искать в контактах Ольгу, жену Толика.
К Ольге я подсела вечером, на лавочку у её подъезда. Сказала, что мимо шла, за хлебом. Она вышла с собакой.
— Оль, как жизнь-то? — начала я издалека. — Наши-то опять на рыбалку укатили, вон, с утра.
Ольга поглядела на меня непонимающе.
— Кто укатил?
— Ну наши. Толик твой, Серёга мой.
— Марин, — она усмехнулась и подтянула собаку поближе, — Да не ездит мой Толик на рыбалку. Он с весны на даче все выходные, теплицу ставит. И сегодня там с тестем моим копается. Я ему обед возила.
Ольга сказала, и рыбалка Сергея сразу перестала сходиться.
— Он тебе сказал, что на рыбалку? — спросила Ольга уже с любопытством. — Странно. Они с твоим-то, дай бог, пару раз в год созваниваются. А ты чего вообще решила, что они вместе ездят?
— Да так, — сказала я. — Показалось, видно.
Я встала с лавки, попрощалась. А в голове засел её вопрос. С чего я вообще решила, что они ездят вместе?
Пашкину жену, Наташу, я перехватила совсем поздно, у магазина возле их дома. Столкнулись у выхода, она с пакетом.
— Наташ, стой. Быстро спрошу. Паша с Серёгой сегодня на озере, да?
Наташа перехватила пакет поудобнее, там что-то звякнуло.
— Нет, — сказала она коротко. — Никаких озёр. Паша дома, телевизор смотрит. Они с твоим и не видятся почти.
— Совсем не ездят?
— Марин, да какие поездки. — Она уже шагнула в сторону. — Мне бежать, надо. Ты чего-то путаешь.
И ушла.
Я осталась стоять у магазина. В телефоне у меня был открыт его номер. Значит, Толик был на даче, Пашка дома, а Сергей где-то в городе.
Палец висел над кнопкой вызова. Я не позвонила.
Он пришёл уже после обеда. Я не спала, сидела на кухне, не включая свет.
— Ты чего не легла? — сказал он, заглядывая. Устал, лицо помятое. — Клёва не было опять, представляешь. Пустые приехали.
— Пустые, — повторила я.
— Ага. — Он сел, стянул с ноги носок. — Мужики говорят, вода зацвела.
Я встала, подошла к столу и вытащила из-под скатерти абонемент. Положила перед ним. Картонкой вверх, чтобы видно было и печать, и фамилию.
Серёга замолчал. Смотрел на картонку. Потом на меня. Потом снова перевёл взгляд на картонку и не сразу ответил.
— Это Витёк с работы передал, — сказала я тихо. — В мужской раздевалке, говорит, валялось. Фамилия наша.
— А, это… — Он взял картонку, повертел. Руки у него были не очень уверенные. — Это я после рыбалки заезжал. Пару раз. Помыться, ну, грязный же с озера…
— После рыбалки. В баню. На Заводскую, через весь город.
— Ну да.
— Серёж. — Я села напротив. — Ты сегодня вернулся не с утра. Баня-то у вас с утра была?
Он не ответил. Открыл рот и закрыл.
Я больше ничего не сказала. Взяла из шкафа свою подушку, вытащила из шкафа плед. Пошла в комнату, стала стелить себе на диване.
Он встал в дверях. Стоял, держался за косяк.
— Марин, ты не думай… это не то, что ты…
— А что это? — Я не обернулась, взбивала подушку.
— Это… — Он запнулся. И не договорил. Так и остался с оборванной фразой в дверях, а через порог не шагнул.
Я выключила свет.
Утром мы оба вышли на кухню почти одновременно и сначала молчали. Он налил себе чаю, поставил на стол сырники, я вчера жарила. Начал говорить, что кран в ванной опять течёт, что надо бы прокладку поменять, и вообще к тёще на неделе съездить.
— Серёж, — сказала я. — Кран потом.
Он замолчал, потыкал вилкой в сырник. Есть не стал.
— Ты три недели подряд, — сказала я, — уезжал якобы на озеро. Колька тебя на Долгом не видел, Серёж. И рыбы после этих поездок в морозилке так ни разу и не прибавилось. — Я кивнула на абонемент, он всё ещё лежал на столе. — Ты мне вчера сказал «после рыбалки заезжал». Затемно. Серёж, я не дура.
Он молчал и гонял сырник по тарелке.
— Ты можешь сейчас сказать правду, — сказала я. — Всю. Я слушаю.
— Марин, это долго объяснять…
— У меня выходной.
— Ну… — Он отложил вилку. — Это не то, о чём ты думаешь. Клянусь.
— А о чём я думаю, ты знаешь?
Он опять не ответил. И тогда я встала, взяла со стола абонемент и убрала его в сумку.
Городские бани на Заводской были старые, ещё советской постройки, с колоннами у входа и вывеской, где половина букв не горела. У стойки сидела женщина в синем халате, лет шестидесяти, в очках на цепочке.
— Здравствуйте, — сказала я и положила абонемент на стойку. — Вот, нашли. Тут фамилия, а человек, кажется, наш. Хотела уточнить, чей и когда ходит, чтоб вернуть.
Женщина взяла картонку, поднесла к очкам, потом отодвинула, разглядывая штампы.
— А, это Сергей Николаевич, — сказала она буднично. — Как же, знаю. Бывает у нас. Мужчины спокойные, свои уже.
Три года.
Я стояла по эту сторону стойки и слушала, как женщина в синем халате ровным голосом говорит: Сергей ходит сюда уже три года. Не один раз. И вчера тоже.
— А… — Голос у меня сел, я откашлялась. — А он с женщиной приходит? Может, встречает кого?
Женщина подняла на меня глаза поверх очков.
— С какой женщиной, милая. В это время у нас мужское отделение. Он с товарищами бывает. Мужики как мужики, парятся, чай пьют потом. Какие женщины.
Трое. Мужчин.
Я держалась за край стойки. Версия про измену отпала.
Но легче мне не стало. Я решила дождаться следующей субботы.
— Абонемент возьмите, — сказала женщина, протягивая мне картонку обратно. — Отдадите ему.
Я взяла. Но не ушла.
— А можно, — сказала я, — я ему тут записку оставлю? Или лучше… если он сам придёт, передадите, что заходила Марина?
Женщина усмехнулась.
— Если увижу, передам.
В следующую субботу я приехала на Заводскую с утра. Встала у стойки, с абонементом в руке.
Они пришли втроём. Я узнала Серёгу издалека, по походке. Рядом двое: один плотный, с красным лицом, второй худой, сутулый, в старой болоньевой куртке не по сезону. Все трое с сумками. И у Серёги сумка та же, синяя, лёгкая, «рыбацкая».
Он увидел меня и встал. Прямо на пороге встал, будто в стену упёрся. Сумка сползла с плеча, он подхватил её, и вот так, с сумкой в руке, стоял и смотрел на меня. Версия про озеро уже не работала.
— Марина? — сказал плотный, красный. — Ты Марина, да? Серёгина?
Я его первый раз в жизни видела. А он меня по имени.
— Здорово, — сказал он и почему-то смутился, будто это его застукали. — А мы тут… ну…
Худой в болоньевой куртке отступил к двери, явно хотел раствориться. Серёга стоял между нами, красный уже не хуже своего товарища, и молчал.
— Может, отойдём? — сказал он наконец. — Мужики, вы это… идите, я догоню.
— Пойдём, Валер, — сказал красный худому и потянул его за рукав. Но худой не пошёл.
— Да чего идти, — сказал вдруг красный, потоптавшись. — Марин, ты не думай про Серёгу плохого. Мы сюда уж сколько лет ездим. Он нас, считай, и собирает.
— Ген, не надо, — сказал Серёга тихо.
— Надо, — сказал красный.
Мы отошли во дворик за баней, где стояли две лавки и рос старый тополь.
Валерка сел на край лавки, поставил сумку между ног и держал её двумя руками, как держат за поручень в трясущемся автобусе. На меня он не смотрел. Смотрел в землю, на носки своих ботинок.
— Вы, наверно, думаете, — сказал он, и голос у него был тихий, ломкий, — что Серёга тут что-то… Ничего он. Это я. Из-за меня.
— Валер, — начал Серёга.
— Помолчи. — Валерка мотнул головой. — Я развёлся три года как. Жена ушла, квартиру разменяли, я в однушке теперь, на окраине. Детей нет, родители померли. — Он говорил это ровно, будто по списку, будто давно приготовился. — Я, знаете, неделю могу рта не раскрыть. С работы уволили ещё раньше, я на полставки сторожем сижу. И вот эти субботы… это единственное, когда я из квартиры выхожу к людям. Понимаете? Пришёл, попарился, чаю попили, поговорили. И на неделю хватает.
Он замолчал. Держался за сумку.
— А Серёга, — добавил он, не поднимая глаз, — Серёга за меня и платит. Я говорил ему, не надо, я сам. А он: сиди, мол. Три года так.
Он встал.
— Я пойду, — сказал он. — А то Гена там один. — И, уже отходя, обернулся: — Вы на него не сердитесь сильно. Он хороший.
И ушёл к двери, оставив нас с Серёгой вдвоём во дворе, под тополем. Без свидетеля.
Мы вернулись в вестибюль. Гена с Валеркой ушли в раздевалку, а Серёга задержался у кассы, оплатить. Я стояла чуть в стороне и смотрела.
Он достал из кармана деньги, отсчитал у окошка кассы. За троих.
Кассирша пробила, оторвала чек. Серёга потянулся за ним, но я подошла и забрала чек первой.
— Пойдём, — сказала я. — Поговорим не тут.
Мы сели на скамейку у остановки, наискосок от бань. Я держала чек в руке. Он на него косился, но отобрать не пытался.
— Ну, — сказала я. — Теперь целиком. С самого начала.
Он долго молчал, крутил в руках свою синюю сумку.
— Три года назад, — начал он, — Валерку с работы поперли. А тут ещё Ленка от него ушла. Он совсем скис. Я его встретил как-то, смотрю, а он серый весь, руки трясутся. Я испугался, честно.
Он посмотрел на чек в моей руке и отвёл взгляд.
— Ну и стал я его вытаскивать. То в баню, то так. Генку подтянул, он с нами когда-то работал. Стали по субботам ездить. Валерка ожил маленько. За него платить пришлось. Какие у него деньги, он на хлеб еле зарабатывает сторожем. Ну я и платил. Из заначки брал, да.
— А мне почему нельзя было сказать? — спросила я. — Серёж. Три года. Ты бы сказал: мужику плохо, помогаю. Я бы что, против была?
Он молчал. Мял сумку.
— Стыдно было, — сказал он наконец, глухо. — Как это — я тебе про чужого мужика буду… И деньги наши на него трачу без спросу. Ну и… я один раз сказал «на рыбалку», чтоб не объяснять. А потом ещё раз. А потом уже поздно было признаваться. Чем дальше, тем страшнее сказать. Я и сам эту рыбалку возненавидел, а слезть с неё не мог.
— Стыдно было за то, что хорошее делал, — сказала я. — А врать три года не стыдно.
Он не ответил.
Я сложила чек пополам, потом ещё раз. Убрала в карман.
— Дома, — сказала я.
Дома я выложила на кухонный стол три вещи. Абонемент. Чек. И конверт с заначкой.
— Вот, — сказала я. — Твоя баня, сегодняшний чек и тот самый конверт. Спорить будешь?
— Не буду, — сказал он тихо, глядя на стол.
— Хорошо. — Я села. — Тогда слушай. Ты в баню хочешь ездить, к Валерке своему, к Генке, езди. Плати за Валерку, я не против, мне денег не жалко, человека жалко. Но говори мне правду. «Марина, я в баню, с мужиками, вернусь во столько». Всё. Это не трудно.
Он поднял глаза.
Я взяла конверт и убрала к себе, в свою сумку. А абонемент оставила лежать на столе, перед ним. Не порвала, не выкинула. Пусть лежит.
Он смотрел на этот абонемент и молчал.
В следующую субботу утром закипал чайник. Сумка стояла у двери. Синяя, лёгкая. Он сам её туда с вечера поставил.
Восемь часов. Обычно в это время он уже шнуровал ботинки, кидал «ну я поехал».
Он вышел на кухню в трениках, небритый. Налил себе чаю. Сел. На сумку не смотрел.
Половина девятого. Девять. Время, когда они там, на Заводской, обычно парятся. Он сидел на кухне и пил уже второй чай, а до этого коротко сказал: Валерка с Генкой сегодня сами.
Потом встал, прошёл в прихожую, подошёл к сумке, наклонился и отодвинул её ногой от двери. К стенке, чтоб не мешалась.
— Марин, — сказал он, вернувшись, — тебе по дому чего надо? Кран этот, что ли, посмотреть? Ты давно говорила.
— Посмотри, — сказала я. — Прокладка в ящике, под раковиной.
И он полез под раковину.
Вечером той субботы мы сидели на кухне вдвоём.
Абонемент в баню лежал отдельно, с краю. Серёга взял абонемент, повертел в руках.
— Так мне что, теперь и к мужикам не ездить? — спросил он. — К Валерке?
— Езди, — сказала я. — Я ж сказала. Только говори. И вот что, давай Валерку твоего к нам как-нибудь на ужин позовём. Что он там один сидит. Пельменей налеплю.
Серёга посмотрел на меня как-то удивлённо. Кивнул.
Я взяла у него из рук абонемент и убрала в ящик кухонного стола, где у нас всякая мелочь.
— Пельмени, — повторил Серёга и вдруг усмехнулся, впервые за неделю. — Валерка пельмени любит. Он говорил.
— Вот и хорошо, — сказала я. — Позовём.
За окном темнело. Чайник остывал, а мы всё ещё сидели за столом.