— Ты слышишь меня вообще?
Петя смотрел в телевизор. На экране шли новости — что-то про погоду и про дорожный ремонт на выезде из города. Майя стояла в дверях кухни с полотенцем в руках. Она уже минуту как сказала, что завтра приедет племянница и надо бы прибраться в гостевой комнате. Петя не ответил. Не потому что не хотел. Просто не услышал.
Он часто не слышал. Она давно перестала обижаться на это — просто констатировала. Говорила сама себе, шла делать, что собиралась.
— Петь.
— А?
— Ничего.
Она вернулась на кухню. Домыла тарелки, вытерла плиту, переставила соль с одного края подоконника на другой — просто так, без причины. За окном был март, серый и мокрый, с грязным снегом у бордюров. Майе было сорок четыре года. Она замужем двадцать один год. Дочка в прошлом году вышла замуж и уехала. В доме теперь тихо — по-настоящему тихо, не та тишина, когда ребёнок спит, а та, которая вообще ничем не пахнет.
— Майя Сергеевна, вы в очереди?
Она стояла у кассы в аптеке и смотрела на витрину. Там было много всего — витамины, крема, что-то в ярких коробочках с обещаниями. Майя пришла за лекарством от давления для Пети и за своим — тем, что пила уже третий год.
— Да, извините. — Она шагнула к кассе.
Позади неё стоял мужчина. Немолодой — лет пятидесяти, наверное. В тёмном пальто, с бумажным пакетом в руке.
— Ничего-ничего. Я не тороплюсь.
Кассирша выбивала чек долго — что-то не принималось, надо было переспрашивать. Майя стояла и ждала. Мужчина за спиной не вздыхал, не переминался — просто стоял.
— Вы из этого района? — спросил он. Не навязчиво. Скорее от нечего делать.
— Да. Двадцать лет уже.
— А я недавно переехал. Три месяца. Ещё не привык.
— К чему?
— К тому, что ничего не знаю. Где хорошая булочная, где нормальный рынок. Всё заново.
Майя повернулась чуть боком — не к нему, но так, чтобы отвечать не в стену.
— На Садовой есть рынок. Хороший. По пятницам туда привозят творог с фермы.
— О, спасибо. — Он кивнул. — Я люблю творог. Жена раньше всегда покупала.
— Раньше?
— Она умерла. Два года назад.
Майя не стала говорить «ой, извините». Просто немного помолчала.
— Трудно, наверное, — сказала она.
— По-разному. — Мужчина поставил пакет на пол, поправил пальто. — Сначала не понимаешь, как вообще. А потом начинаешь замечать всякое. Вот раньше она всегда знала, что купить. Я просто приходил домой, а там было всё готово. Я даже не думал об этом. А теперь иду в магазин и стою перед крупами. Гречка, рис, перловка — и не знаю, сколько брать. Всегда брал целый пакет. А на одного — сколько?
— Сто граммов, — сказала Майя.
— Что?
— Сто граммов сухой гречки на одну порцию. Если хотите, чтобы наварилось нормально.
Он посмотрел на неё и немного улыбнулся.
— Вот спасибо. А то я каждый раз варю целую кастрюлю и три дня ем.
Кассирша наконец пробила чек. Майя взяла пакет с лекарствами. Обернулась.
— На Садовой рынок по пятницам с восьми утра. Лучше рано приходить, пока творог не разобрали.
— Запомню.
Она вышла из аптеки.
Домой она шла медленно. Март хлюпал под ногами, в ботинок где-то затекло — дырка в подошве, которую она всё собиралась отнести в ремонт. Майя шла и думала про сто граммов гречки. Про то, как этот человек стоит у плиты один и варит целую кастрюлю, потому что не знает.
А потом подумала о другом.
Она сама — знает ли Петя, сколько она варит гречки? Замечал ли он когда-нибудь, что она кладёт ему полторы порции, потому что он всегда просит добавки, а себе берёт поменьше? Что она не ест лук — и уже двадцать лет убирает его в его сторону тарелки? Что она открывает окно ровно на десять минут, потому что он не любит сквозняки, а ей нужен воздух?
Она знала про него всё. Как спит, на какой бок. Что сначала надевает левый носок, потом правый. Что при плохом настроении ест больше хлеба. Что боится врачей, но никогда не признаётся.
А он — знал ли он что-нибудь про неё? Что-нибудь такое, маленькое, незаметное, что нельзя знать, если не смотреть?
Она остановилась у перехода. Загорелся красный.
Рядом шуршали машины. Женщина с коляской отошла под козырёк. Майя стояла на краю бордюра и думала, что вот этот человек в аптеке — он потерял жену два года назад, не знает, сколько брать гречки, переехал в незнакомый район и разговаривает с чужими людьми в очередях. И в нём было что-то такое — живое, что ли. Он замечал. Он думал про творог, про булочную, про то, что жена всегда знала.
Значит — замечал её.
А Петя.
Загорелся зелёный. Майя перешла дорогу.
— Ты долго, — сказал Петя, когда она вошла. Он уже был на кухне — налил себе чаю, смотрел в телефон.
— Очередь была.
— Моё взяла?
— Взяла. Вот. — Она поставила пакет на стол.
Он потянулся за упаковкой, проверил дозировку, кивнул. Убрал в ящик. Взял чашку.
Майя сняла пальто. Повесила. Разулась — надо будет отнести в ремонт, завтра или послезавтра. Прошла в кухню, налила себе воды.
— Петь, — сказала она.
— Мм?
— Ты знаешь, что я не ем лук?
Он поднял глаза. Посмотрел на неё — немного удивлённо, как смотрят на вопрос, который задали невпопад.
— Ну... ты же режешь его в суп.
— Режу. Но не ем.
— А. — Он снова опустил взгляд в телефон.
Майя стояла с кружкой воды и смотрела на его затылок. На то, как он листает что-то — медленно, привычно. На его руки — немолодые уже, с венами.
Она не почувствовала злости. И обиды не почувствовала. Просто что-то тихо осело внутри — вот так бывает, когда долго держишь что-то лёгкое, и оно вдруг оказывается тяжёлым.
Вечером она позвонила дочке.
— Мам, привет! Ты чего?
— Ничего. Просто так.
— Случилось что-то?
— Нет. Как ты?
— Всё хорошо. У нас тут ремонт начался в кухне, представляешь? Хаос полный, готовлю на двух конфорках. — Дочка засмеялась. — А у вас как?
— Нормально. Папа давление мерил, в норме.
— Ну и хорошо. Мам, слушай, я тебя завтра наберу? Мы сейчас с Антоном в магазин идём, краску выбирать.
— Конечно. Иди.
— Ты точно в порядке?
— Точно.
Она положила телефон. Петя в гостиной переключал каналы — методично, медленно, не задерживаясь ни на чём больше двух секунд.
Майя подошла к окну. На улице уже совсем стемнело. Под фонарём мокло дерево — то ли черёмуха, то ли рябина, она никогда не могла их различить зимой. Во дворе прошла женщина с собакой. Собака была маленькая, шла не спеша, нюхала снег.
Майя прислонилась лбом к холодному стеклу.
Она думала про того мужчину. Как он стоит сейчас у плиты в незнакомой квартире. Как отмеряет сто граммов гречки. Может, взвешивает на весах. Может, просто на глаз. Варит на одного — и это, наверное, странно после стольких лет на двоих.
А она варит на двоих уже двадцать один год.
И всё равно иногда чувствует себя на одного.
На следующее утро она встала раньше обычного. Поставила чайник. Достала крупу — гречку, пересыпала в кастрюлю. Отмерила — не на глаз, как обычно, а ложкой, аккуратно. Петина порция, своя порция.
Петя вышел в халате, зевая.
— О, гречка. — Он плюхнулся на стул.
— Да. Садись.
Он взял ложку. Ел молча — не торопясь, привычно. Майя сидела напротив и пила кофе. Смотрела на него.
— Вкусно, — сказал он.
— Ты всегда так говоришь.
— Ну, всегда вкусно. — Он пожал плечами.
Майя опустила взгляд в чашку.
— Петь.
— А?
— Я хочу записаться на курсы. — Она не планировала это говорить. Просто слова вышли сами. — Английский. Там группа есть для взрослых, три раза в неделю, вечером.
Петя дожевал, поднял голову.
— Зачем тебе английский?
— Просто хочу. Давно хотела.
— Ну запишись. — Он снова взял ложку.
— Ты не будешь против?
— Чего против? Иди. — Он не смотрел на неё. — Только ужин тогда раньше делай, а то я голодный сижу.
Майя взяла чашку.
Встала. Подошла к раковине. Поставила чашку. Включила воду.
За окном шуршал мартовский снег. Мокрый, тяжёлый — он падал и сразу таял на асфальте, не успевал накопиться.
Курсы начинались в апреле. Она запишется сегодня. Прямо с утра, как только откроются.
Она пока ещё не знала, зачем ей английский. Может, никуда не поедет, никому он не нужен. Может, через месяц бросит.
Но что-то подсказывало ей — это не про английский.
Просто важно было сделать что-то одно. Что-то только своё. Сто граммов — на одного.
Символ рассказа: сто граммов гречки. Упомянуты в аптечной очереди — и возвращаются в финале уже совсем другим смыслом.