Я не могу вообразить, чтобы кто-то из моего окружения вдруг решил устроиться контролером в ИВС, СИЗО или на зону.
Для меня такой человек мгновенно перестал бы существовать в моем социальном поле.
Я не хочу унижать всех сотрудников подобных учреждений, относя их к низшей касте, но подавляющее большинство из них действительно является идеальным материалом для психиатра.
Любая работа оставляет неизгладимый след на психике.
По долгу службы я общался с людьми из самых разных слоев, но «мента» я узнаю издалека.
Будь то штабной офицер в штатском или хитрый оперативник, после нескольких минут беседы я точно понимаю: передо мной представитель власти.
Если вы работаете под его началом или ваш бизнес-партнер — бывший милиционер, то в экстремальной ситуации спасена будет лишь его собственная шкура. Такова их природа. Если среди них случайно оказывается нормальный человек, не берущий взятки, не фальсифицирующий протоколы и не избивающий задержанных, ему конец. «С волками жить — по-волчьи выть», иначе сожрут. Типичный вариант: либо завести на него дело, подбросив наркотики, либо быть «как все».
В среде ментов тоже есть кастовость.
К низшим относятся сотрудники ППС, патрульных взводов и охранники метро.
Но ниже всех находятся контролеры спецучреждений. Представьте себе обиженного мента: опущенного на дно служебной лестницы, приговоренного вечно сидеть вместе с заключенными в спецприемниках и тюрьмах.
В такие должности, за редким исключением, попадают те, кого вышвырнули из рядов милиции за провинности или тупость. Алкоголизм, неспособность мыслить логически и выполнять сложные задачи — вот их портрет. Для начальства такой сотрудник — как старый чемодан: и носить тяжело, и выбросить жалко. Поэтому его направляют на «особо важное задание» — охрану спецучреждения.
Высший карьерный потолок контролера — сержант или прапорщик.
Он отвечает за порядок в корпусе и за «вертикальное положение» десятка синяков-попкорей, таких же, как он сам.
Весь их 20–30-летний стаж складывается из пребывания под замком вместе с арестантами. Камерой им служит просторный коридор, а после смены они ненадолго уходят домой, пока не выйдут на пенсию. Они не могут найти себе места, так как тюрьма стала для них родным домом. Каждый бывший зэк пытается наладить отношения с контролерами на этаже, но это непросто. «Попкари» — это переученные горьким опытом люди, и ни один из них не остался без увольнения за контакты с заключенными.
Как бы ни распускал слюни камерный балагур, женщина в погонах помнит, что любой контакт преследует цель: от желания пообщаться с женщиной (их около 40% среди контролеров СИЗО) до выполнения поручений.
Зная всех «кур» в лицо, они либо без страха шли на контакт, либо категорически отказывались от общения.
Позже я понял, что некоторые «куры» подсаживались операми не только на конкретных подследственных, но и сообщали о каждом движении на этаже, стоя часами под кормушкой и отчитываясь о контактах контролеров с заключенными.
Хорошие отношения с дежурным попкарем приносили пользу обеим сторонам. Камера подкармливала контролера вкусным из передач, заваривала ему чай, скрашивала часы ночного дежурства разговором, а взамен получала ценнейшее благо: возможность в жару открыть кормушку, передать что-то в соседнюю камеру или перекинуться парой слов с подельником с этого же этажа. Бывало, попкар предупреждал нас о готовящемся шмонe.
В свою смену можно было без опаски поиграть в карты, набить татуировку или даже выпить водки. Однажды добрая тетка принесла мне мазь Вишневского, когда нарыв на пальце не заживал неделями.
Однако из моего рассказа может сложиться впечатление, что контролеры — нормальные, чуткие люди.
К сожалению, это не так, и я привел далеко не типичные примеры. На их глазах творился беспредел в пресс-хатах, где по заданию оперов выбивали показания или «опускали» подследственных.
Из-за одного из них умер от инсульта подследственный, когда пьяную рожу два часа умоляли вызвать скорую. Эта же добрая попкарша трижды вызывала ОМОН в камеру, где сидел бывший адвокат, требуя убрать больного дизентерией. Они вместе с операми паразитировали на заключенных, отмучивая вещи через баландеров и выпрашивая пайки из скудных передач.
Все они, как и любые тюремщики, виноваты перед Богом и людьми за то, что творится за стенами СИЗО.
Какими бы хорошими они ни были, каждый из них — кирпичик в мрачном здании карательно-репрессивной системы. Нужно было просидеть много времени в камере, чтобы контролеры, присмотревшись, поняли затуманенными алкоголем мозгами, что я не представляю для них опасности.
И если не стали относиться хорошо, то хотя бы перестали обращать внимание. Прошло более двух лет, прежде чем я смог попросить попкоря передать мне табака и чая. Меня уже знали, не боялись, что я их заложу, а я никогда не просил ничего серьезного, поэтому отказов не было.
Практически все контролеры, независимо от пола и возраста, к концу дня, особенно в выходные без начальства, напивались до состояния свиней.
Один из них часто развлекал этаж громкими песнями в коридоре до полуночи. Старожилы рассказывали, как одна молодая попкарша, напиваясь, регулярно выводила понравившегося арестанта в кабинет опера, где предавалась с ним блуду.
Ее похотливые вопли были слышны во всех камерах. В конце концов ее уволили.
За деньги можно было на короткое время заехать в камеру к подельнику, приятелю или на разборку.
Все они участвовали в шмонах.
Многие отказывались открывать кормушки в жару, а были и такие, которых я видел только выходящими из камеры — угрюмыми, нелюдимыми, всеми ненавидящими.
Контролеров в тюрьме много, у каждого своя работа. Если кто-то был замечен в попытке передать что-то на свободу, его увольняли или переводили в другие корпуса, на вышки, на охрану периметра или в специальные будки. Но если смена не «залетает», то ее положение стабильно, и она прикреплена к одному месту.
На прогулку подследственных выводят контролеры прогулочных двориков, в баню — контролеры бани, в медчасть — больнички, на свидания и передачи — соответствующие сотрудники, которые иногда вместе со шнырями приносят передачи.