Девочка в очереди к педиатру подняла голову, и я перестала дышать. Точно такие же глаза. Не просто похожие. Левый — светло-карий, а правый — зеленый с рваным коричневым пятном у самого зрачка.
Катя стояла рядом со мной. Держала в руках синюю папку с анализами Анюты. Я видела, как побелели костяшки на её пальцах. Папка хрустнула.
Прошло десять лет с тех пор, как Сергей уехал на вахту. И не вернулся.
Ни звонка, ни весточки. Полиция искала два года. Потом сказали — смиритесь. Катя тогда осталась одна с двухмесячной дочкой. И с долгом в 450 тысяч рублей за трактор, который Сергей успел разбить в хлам перед отъездом.
А теперь мы стояли в душном коридоре районной поликлиники. Год на календаре — 2025-й. Пахнет хлоркой и мокрыми куртками.
Рядом с девочкой сидела молодая женщина. Листала телефон.
Катя сделала шаг. Села на свободный стул рядом. Я осталась стоять у стены.
— Красивые у вашей дочки глаза, — голос у Катьки был ровный. Мертвый.
Женщина оторвалась от экрана. Улыбнулась дежурно.
— Да, это в папу. Редкая аномалия, говорят. Гетерохромия.
— И папу Сережей зовут?
— Сергеем, — женщина напряглась. — А вы откуда знаете?
— Из соседнего района. Лицо знакомое. Шрам на подбородке есть?
— Есть. На мотоцикле в юности разбился.
Я смотрела на Катю. Ни слезинки. Ни дрожи. Она просто кивнула.
— Он вас сейчас забирать приедет? — спросила Катя.
— Да. Уже подъезжает на стоянку. А что?
Катерина молча встала. Подошла ко мне. Взяла за локоть.
— Вера Петровна. Идем на улицу. Воздуха не хватает.
Мы вышли на крыльцо. Дул пронзительный ноябрьский ветер. Катя достала из кармана ключи от своей старой «Нивы». Крутила их в руках. Металл звенел на ветру.
Я живу через забор от Кати. Все эти десять лет видела каждый её день. Хочешь не хочешь — видишь. Видела, как она в минус двадцать колола дрова. Видела, как поставила три огромные теплицы. Как горбатилась на клубнике, чтобы выплатить банковский долг. Долг чужого, как оказалось, мужа.
Банк грозил забрать дом. Дом-то покупали в браке. Катька продала золотую цепочку матери, продала все инструменты из гаража. Справилась.
На стоянку перед поликлиникой зарулил белый китайский кроссовер. Свежий, блестящий. Дверь открылась.
Вышел Сергей.
Раздался в плечах, куртка добротная, ботинки чистые. Совсем не тот зашуганный Серёжка, который прятал глаза от кредиторов.
Он пошел к крыльцу. Поднял взгляд.
Шаг. Второй. Остановка.
Лицо у него стало цвета старого цемента. Рука инстинктивно дернулась к карману куртки.
— Здравствуй, Сережа, — сказала Катя. Голос не дрогнул.
Он открыл рот. Закрыл. Оглянулся на свою машину.
— Кать.
— Живой, значит, — она спустилась на одну ступеньку. — Память потерял?
— Кать, ты не кричи только. Давай отойдем.
— А я не кричу.
Она подошла к нему вплотную. Я стояла на крыльце, но слышала каждое слово.
— Десять лет, Сережа. Десять лет мы с Анютой на картошке сидели.
— Я всё объясню. Я присылать хотел. Потом закрутилось. Начать с чистого листа решил.
— С чистого листа, — Катя усмехнулась. — Хорошо устроился. Машина новая. Жена. Дочка глазастая.
Сергей затравленно посмотрел на двери поликлиники. Боялся, что выйдет новая семья.
— Что ты хочешь? — процедил он.
— Паспорт открой свой. Новый, наверное, сделал? Без штампа?
— Потерял старый. Сделал чистый.
— Удобно. А у меня штамп стоит. И мы в браке.
Катя сунула руки в карманы куртки.
— Завтра в десять утра. У нотариуса на улице Кирова. Подписываешь дарственную на свою половину дома в деревне. На меня.
— Ладно. Напишу.
— И деньги, Сережа.
— Какие деньги?
— 450 тысяч долга. И 350 тысяч сверху. За десять лет моих слез. Восемьсот тысяч рублей. Наличными. Завтра.
— Ты больная?! У меня нет таких денег! У меня ипотека, Лене рожать через месяц!
Катя наклонила голову.
— Твои проблемы. Если завтра в десять денег не будет — я иду в прокуратуру. Статья за мошенничество. Многоженство. Аннулирование твоего нового брака. Дележка машины. Дойдет до суда — твоя Лена с голой задницей на улице окажется.
Он дернулся, хотел схватить её за руку.
— Не смей, — тихо сказала Катя.
Дверь поликлиники открылась. Вышла Лена с девочкой.
— Сереж, ты чего застыл? — крикнула женщина.
Сергей отступил на шаг. Покрылся пятнами.
— Завтра в десять, — повторила Катерина. Повернулась ко мне. — Вера Петровна, поехали домой.
Дальше пошло ожидание.
Катя весь вечер просидела на кухне. Не включала свет. Я зашла занести ей немного молока. Она сидела за столом, смотрела на старую клеенку с подсолнухами. На столе лежала синяя папка с документами на дом.
— Отдаст? — спросила я.
— Отдаст. Он трус. Всегда им был. Ради спокойствия последнюю рубашку снимет. Только теперь чужую.
В десять утра следующего дня мы были у нотариуса.
Сергей пришел. С черной сумкой. Глаза красные, не спал. Он молча подписал все бумаги на дом. Отказался от доли.
Затем достал пачки денег. Пятитысячные.
— Мы на расширение квартиры копили, — хрипло сказал он. — Лена не знает. Я кредит на свое имя ночью через приложение оформил.
— Молодец, — Катя сгребла деньги в свою безразмерную сумку. — Живи ладно, Сережа. И не появляйся больше. Никогда.
Он ушел, даже не попрощавшись.
Мы вернулись в деревню. Катерина первым делом пошла в сарай. Достала старый железный таз. Вынесла на середину двора. Бросила туда все фотографии Сергея, которые хранила десять лет в шкатулке. Облила жидкостью для розжига. Бросила спичку.
Пламя вспыхнуло ярко. Я стояла у своего забора. Наблюдала. Не лезла.
Обычная картина. Человек сжигает прошлое.
Только на следующий день к Каткиному двору подъехало такси из города.
Из машины вышла Лена. Та самая, с поликлиники. Живот уже видно под курткой. Заплаканная.
Она дергала щеколду на калитке. Калитка была заперта. Катя вышла на крыльцо в домашних штанах и галошах.
— Катя! Катя, выйдите! — кричала Лена.
Катерина неспешно подошла к забору.
— Чего надо?
— Он всё рассказал! — Лена размазывала тушь по щекам. — Он признался! Про долг, про жену! Катя, умоляю!
Я вышла на своё крыльцо. Слушать не хотела, но через забор всё слышно.
— Верните деньги, — Лена вцепилась в штакетник. — Я вас умоляю. Дом забирайте, черт с ним. Но деньги! Нам жить не на что! У нас двое детей, третий на подходе! Ипотеку платить нечем, он в долгах теперь как в шелках! Зачем вы так с нами? Я же ни в чем не виновата! Дети мои не виноваты!
Катя смотрела на неё сквозь доски. Лицо каменное.
— Десять лет, — сказала Катька. — Десять лет я экономила на яблоках для своего ребенка, чтобы отдавать кредиты твоего мужа. Десять лет я засыпала от усталости прямо на полу. А вы копили на расширение квартиры.
— Я не знала! Клянусь, не знала! — рыдала женщина. — Будьте вы человеком! Ребенок ведь маленький родится в нищету!
Лена сползла по забору, осела на грязную землю. Плакала в голос.
Катя долго смотрела на неё сверху вниз.
— Твой муж жив и здоров. Руки-ноги есть. Заработает. А сюда больше не езди. Собаку спущу.
Катерина повернулась. Пошла к дому. Поднялась на крыльцо и хлопнула железной дверью.
Лена еще час сидела у забора. Потом уехала на том же такси.
В деревне потом долго шумели. Нюра-продавщица говорила, что Катька совсем озверела, что грех на душу взяла — беременную бабу по миру пустила. Дескать, мстит не тому, кому надо. Другие говорили — всё правильно сделала, свое забрала.
А Катя пошла и купила дочке новое пианино на эти деньги. А на остаток — крышу перекрыла.
Я до сих пор вспоминаю ту Лену, плачущую в грязи. Жалко её было. Чисто по-бабски жалко.
А вы бы вернули деньги той, кто ни в чем не виноват?