В предыдущей главе:
После крушения поезда судьба Гордея и Макара остается неизвестной. В особняке Пелагея паникует от беззащитности, а Анна хладнокровно берет управление империей, тайно переводя активы в золото. Внезапно возвращаются израненные миллионщики. Пелагея искренне рыдает от счастья. Раненые Гордей и Макар торжествуют, чудом спасши ценные бумаги на сибирские прииски.
На хуторе Ивана беда: младший сын Коля заболевает тяжелой дифтерией. Земский врач делает всё возможное, но призывает родителей молиться - все в руках Божьих.
Глава 40
Глухая, беззвездная ночь опустилась на хутор Савельевых тяжелым саваном.
Состояние трехлетнего Коли ухудшалось с каждой минутой. Мальчик лежал на широкой деревянной кровати, мучительно запрокинув голову. Его крошечная грудь ходила ходуном․ Օн судорожно хватал ртом раскаленный воздух избы․
Марфа стояла на коленях перед кроватью. Она больше не плакала и не причитала. Слезы давно высохли, оставив лишь лихорадочный блеск в расширенных глазах. Она механически, снова и снова, влажной холщовой тряпицей обтирала пылающий лоб сына.
— Марфа... — хрипло позвал Иван, делая шаг к кровати.
Плотник смотрел на сына, и каждый сиплый вдох Коли отдавался в груди Ивана разрывающей на части болью.
— Не помогает, Ваня, — прошептала Марфа, не отрывая взгляда от ребенка. Тряпица в ее руках дрожала. — Горячий весь, как уголь в печи. Доктор сказал, к утру кризис... А как он до утра доживет, если дышать не может?
— Дай я его подержу. Может, легче станет, если поднять, — Иван потянулся к сыну.
— Не трогай! — Ему больно! Лекарь велел не трясти! Господи, за что нам это, Ваня?!
Иван Савельев, человек стальной воли, способный голыми руками согнуть подкову, сейчас был абсолютно бессилен.
— Земский лекарь... — процедил Иван, и в его голосе закипела ярость. — Что он может, этот лекарь с пустой сумкой? Сказал «молитесь» и уехал. А в уезде профессора сидят! Там трубки всякие в горло вставляют, чтоб ребенок дышал!
— Да кто ж в уезд в такую темень поедет? — всхлипнула Марфа. — До утра не довезем…
— А я не повезу, — отрезал Иван.
Но Иван не мог, просто не имел права стоять и смотреть, как мучается его ребенок.
Внезапно Иван сорвал с гвоздя у двери тяжелый овчинный тулуп, накинул его и схватил шапку.
— Ваня... — Марфа испуганно подняла голову, услышав его решительные шаги. — Ты куда в ночь-то собрался?
— Держитесь, Марфа! — хрипло, сорвавшимся, неузнаваемым голосом крикнул Иван уже с порога, распахивая дверь в метель. — Молись! Я сейчас! Я скоро вернусь!
Иван выскочил в кромешную тьму двора. Он не стал терять драгоценные минуты на запрягание телеги или саней. Он влетел в темную конюшню, дрожащими, непослушными руками набросил узду на морду Гнедого.
Иван гнал Гнедого в центр уезда, не разбирая дороги. Колючий ветер хлестал его по лицу, смешиваясь с горячими слезами, которые он больше не мог сдерживать.
Было глубоко за полночь, когда тяжело дышащий, покрытый мыльной пеной Гнедой с разбегу затормозил перед высокими воротами спящего особняка Ширяевых.
Двое дежурных казаков в черкесках, гревшихся в караулке у ворот, преградили путь, вскинув винтовки и лязгнув затворами.
— Стой! Куда прешь, оглашенный?! Ночь на дворе!
Но Иван даже не стал с ними разговаривать. В нем сейчас бушевала слепая сила обезумевшего от горя отца. Он, не слезая с коня, сшиб одного казака ударом тяжелого сапога в грудь, спрыгнул на землю и отшвырнул второго. Плотник взлетел по парадным мраморным ступеням и заколотил в тяжелые дубовые двери.
— Открывай! — рычал он так, что хриплое эхо разносилось по всей спящей, респектабельной улице. — Гордей! Открывай, ради Христа!
Двери распахнулись. Перепуганный насмерть швейцар в ночной рубашке попятился, крестясь. Иван ворвался в просторный, тускло освещенный дежурными газовыми рожками холл купеческого дворца.
На шум и крики, тяжело ступая по дубовой лестнице, на первый этаж спустился Гордей Ильич. Лицо его было багровым от внезапного пробуждения и гнева, густые седые брови грозно сошлись на переносице.
— Савельев?! — загремел бас Гордея, гневно отражаясь от лепнины на высоком потолке. — Ты совсем в своем уме, плотник?! Ночью в мой дом с кулаками вламываться?!
Но Иван не стал слушать купеческие угрозы. Он с тяжелым, глухим стуком рухнул на колени прямо на холодный, полированный мраморный пол перед Гордеем Ширяевым.
— Гордей Ильич... Батюшка... — зарыдал Иван в голос. — Умоляю тебя! Христом Богом молю! Колька помирает! Задыхается мальчонка! Дифтерия проклятая! Наш уездный доктор крест на нем поставил, уехал! У тебя же связи в городе! Найди доктора!
Иван пополз на коленях, хватая Гордея за подол халата.
— Я тебе в вечные рабы запишусь, слышишь?! Я хутор свой, машины заморские, всё зерно до копеечки тебе отпишу поутру! Всю жизнь, до самого смертного часа на твоих мануфактурах бесплатно батрачить буду! В ноги тебе кланяюсь! Только спаси пацана! Спаси Кольку, батюшка!
Гордей Ширяев замер на нижней ступеньке лестницы, пораженный, словно громом.
— Встань, Иван! — рявкнул Гордей, резко, силой отрывая плотника от холодного пола и ставя его на ноги. — Встань, кому говорю! Слезами парня не вылечишь!
Гордей обернулся к перепуганной дворне, выскочившей из людской на крики.
— Звягин! — зарычал Ширяев так, что зазвенел хрусталь в огромных люстрах. — Ефим, где тебя черти носят?! Поднимай всех! Карету мою лучшую закладывать немедленно! Двух лучших рысаков в упряжь! На моем Бенце по сугробам не доедем, увязнем. Лошади надежнее!
Гордей схватил за шиворот заспанного лакея, тряся его:
— Гони к профессору Сидорову! Скажи, Гордей Ширяев лично вызывает! Скажи — тысячу рублей полновесным золотом прямо в руки даю, пусть хоть в исподнем, хоть босиком едет, но чтобы через десять минут был здесь! Живо!!
Особняк мгновенно проснулся, превратившись в растревоженный, гудящий улей. Загремели железные задвижки, закричали конюхи в заснеженном дворе.
Гордей повернулся к Ивану. Плотник всё еще стоял на коленях на мраморном полу, тяжело, судорожно дыша, раскачиваясь из стороны в сторону. Лицо его было серым от пыли и отчаяния.
Ширяев шагнул к зятю и жестко, с силой ухватил его за плечо.
— Вставай, Иван. Вставай, мужик! — грубовато, но без привычной издевки пророкотал Гордей. — Не время сейчас пол мести. Время дорого.
Иван поднял на него безумные, красные глаза.
— Успеем ли, Гордей Ильич? — прохрипел он, едва шевеля бескровными губами. — Доктор наш уездный сказал... кризис к утру. Задохнется мальчонка... Я пока скакал, всё думал — живой ли он там? Дышит ли?
— Успеем! — отрезал Гордей, хотя его собственный голос дрогнул. — Профессор этот, Сидоров, чудеса творит! Он губернаторскую дочку с того света вытащил, когда та уже синеть начала. У него трубки есть специальные, горло расширять. Вытянем пацана, Иван. Обязаны вытянуть.
— Я тебе век благодарен буду, Гордей Ильич, — Иван, шатаясь, поднялся на ноги. — Я слова своего не нарушу. Хутор, машины, землю — всё забирай. Только спаси.
Гордей поморщился, словно от зубной боли.
— Замолкни ты со своим хутором, Савельев. Не до твоих амбаров сейчас. Я не за твои поля стараюсь, а за кровь свою. Колька мне родной внук, хоть ты его от меня и прятал.
В этот момент с улицы донесся оглушительный скрип полозьев и ржание лошадей.
— Подали! — крикнул Звягин, вбегая в холл с медвежьей шубой в руках. — Карета готова-с, Гордей Ильич!
— Пошли, Иван! — Ширяев накинул шубу прямо поверх ночной сорочки и халата. — С Богом!
Они выбежали на морозное крыльцо, бросаясь в распахнутую дверцу экипажа. Бешеная, ночная гонка на хутор началась.
Бешеная, ночная гонка на хутор в купеческом экипаже казалась Ивану бесконечной дорогой в ад. Роскошная, теплая карета Ширяевых, запряженная тройкой лучших вороных рысаков, летела по разбитому, не разбирая дороги и ломая рессоры. Грязь и снег веером летели из-под тяжелых колес, барабаня по толстым стеклам.
Внутри, в полумраке кареты, освещаемой лишь тусклым светом боковых фонарей, вжавшись в кожаные сиденья, сидели трое.
Бледный, сцепивший зубы Иван смотрел в окно на проносящиеся мимо черные деревья. Напротив него сидел мрачный Гордей Ильич, накинувший медвежью шубу прямо поверх домашнего халата. А рядом с купцом жался профессор Сидоров — лучший городской педиатр, которого люди Ширяева буквально за шкирку вытащили из теплой постели. Профессор судорожно сжимал на коленях свой пухлый медицинский саквояж.
— Гони! — в очередной раз рыкнул в приоткрытое окно Гордей, и его бас слился с воем ветра. — Гони, чтоб черти не догнали!
Ширяев с шумом закрыл стекло, откинулся на спинку и тяжело посмотрел на профессора.
— Слушай меня, лекарь, — пробасил купец, буравя врача взглядом. — Я тебе тысячу рублей золотом пообещал? Пообещал. Но ты эти деньги не за прогулку в санях получишь. Ты мне мальчишку с того света вытащить должен. Понял?
— Гордей Ильич... — профессор нервно поправил съехавшее пенсне. — Помилуйте. Дифтерия — это не шутки. Медицина, конечно, шагнула вперед, у меня с собой новейшая сыворотка, серебряные трубки для дыхания... Но если, как говорит ваш зять, пошел сильный отек гортани, то всё зависит от времени. Мы можем банально не успеть…
Иван, до этого молчавший, резко подался вперед.
— Успеем! — выдохнул плотник, и в его глазах полыхнуло такое дикое отчаяние, что доктор вжался в угол кареты. — Ты только трубку свою вставь, чтоб он задышал! Он сильный, он в меня пошел, он выкарабкается! Только дай ему вздохнуть!
— Оставь его, Иван, — жестко одернул зятя Гордей, убирая его руку. — Доктор свое дело знает.
Ширяев снова повернулся к Сидорову, и его голос зазвучал пугающе тихо:
— Ты делай всё, что в книжках твоих написано. Режь, коли, сыворотку свою лей. Спасешь внука — я тебе еще тысячу сверху накину. Золотом. А если не спасешь... лучше тебе со мной в город в одной карете не возвращаться. Пешком по шпалам пойдешь.
Профессор судорожно сглотнул и кивнул, крепче прижимая к себе саквояж.
Иван откинулся назад и закрыл глаза, непрерывно, беззвучно шевеля губами. Он молился так, как не молился никогда в своей жизни.
Экипаж с грохотом, едва не снеся створку новых ворот, влетел во двор хутора Савельевых. На востоке, за лесом, только-только начала заниматься бледная, холодная, серая полоска рассвета.
Иван бросился к крыльцу первым, перепрыгивая через ступеньки. Гордей и запыхавшийся доктор, придерживая тяжелый саквояж, спешили за ним.
Но во дворе стояла неестественная тишина. Не было слышно ни бабьей суеты, ни плача, ни хриплого, надрывного дыхания больного ребенка. Только ветер скрипел приоткрытой дверцей пустой конюшни.
На верхних ступенях деревянного крыльца, прямо на холодных, мокрых досках, сидела Марфа. На ней было легкое ситцевое платье, но она не замечала пронизывающего ночного холода. Она не плакала. Ее глаза были абсолютно пусты, широко раскрыты и стеклянны, словно две неживые льдинки, устремленные в пустоту.
На ее коленях, бережно, туго завернутое в чистое белое одеяльце, лежало маленькое, абсолютно неподвижное тело Коли.
Иван споткнулся на нижней ступеньке. Его сердце, бешено колотившееся всю дорогу, внезапно остановилось. Воздух комком застрял в легких.
— Марфа... — Иван бросился к крыльцу, задыхаясь, протягивая дрожащие, негнущиеся руки к жене. — Марфушка... Мы врача привезли... Самого лучшего, из города... Профессора... Он его сейчас посмотрит…
Марфа не шелохнулась.
— Не нужен нам больше лекарь, Ваня, — прошептала Марфа тихим шепотом, который прозвучал в утренней тишине страшнее раската грома.
Она осторожно погладила неподвижного ребенка по холодным светлым волосикам.
— Опоздали вы. Отмучился наш Коленька.
Гордей Ильич остановился как вкопанный в двух шагах от крыльца. Он тяжело, грузно оперся о деревянный косяк, чтобы не упасть в грязь. Его широкое, властное лицо посерело, приобретя землистый оттенок, губы затряслись.
— Дочка... Марфушка... — голос патриарха, всегда звучавший как металл, сейчас жалко, по-стариковски дрожал. — Как же так... Я же... Я же всё золото отдал бы... Всё до копейки…
Профессор стоявший чуть позади, молча снял шляпу и низко опустил голову.
— Слишком поздно, — тихо сказал доктор, глядя на белое одеяльце. — Соболезную вашему горю, Гордей Ильич. Медицина здесь бессильна.
Иван рухнул на колени прямо в ледяную грязь перед крыльцом, зарываясь лицом в подол платья жены, содрогаясь от невыносимых, разрывающих грудь рыданий.
Гордей стоял рядом, с ужасом глядя на внука. В эту минуту старый купец с ледяной ясностью осознал то, что Иван понял еще ночью. Его миллионы, его акции, его колоссальное влияние и власть оказались абсолютно бессильным мусором перед лицом смерти. Капитал не мог купить жизнь.
На следующий день после страшного известия Гордей Ширяев вернулся в свой особняк. Всего за одни сутки он осунулся и постарел, казалось, на десять лет. Гордей заперся в своем парадном кабинете.
Впервые в жизни он не хотел ни видеть биржевые сводки, ни обсуждать выгодные военные контракты. Он пытался заглушить темную боль внутри единственным известным ему, купеческим способом — организовать всё за деньги.
В кабинет робко, стараясь не шуметь, вошел старший приказчик Ефим Звягин.
— Вызывали, батюшка Гордей Ильич? — почтительно спросил он, останавливаясь у порога и скорбно склонив голову.
В углу кабинета, у высокого зашторенного окна, стоял Егор. Юноша был бледен, под глазами залегли черные тени. На нем не было его обычного безупречного, с иголочки сшитого мундира столичного Коммерческого училища, он стоял в простой темной рубахе, ссутулившись.
— Ефим, — голос Гордея прозвучал глухо, словно из пустой бочки. Он не поднял глаз на приказчика. — Бери сколько нужно из главной кассы. Ограничений нет. Организуй всё для Марфы моей. Чтобы лучший дубовый гроб был, с серебряными ручками. Шестерку лошадей в черном плюше найми. Священников самых старших из городского собора зови, лучший хор певчих оплати. Чтобы всё было на самом высшем уровне, как для сына губернатора. Я за всё плачу. Понял меня?
— Всё исполню в лучшем виде-с, Гордей Ильич, — торопливо закивал Звягин, пятясь к двери. — Не извольте сомневаться.
В этот момент Егор, до этого молчавший, резко отвернулся от окна и подошел к столу деда. На его лице больше не было того холодного, надменного купеческого лоска, которому его так старательно учили в особняке. Егор плакал. Горячие, злые слезы текли по его щекам, и он, не стесняясь, стирал их рукавом простой рубахи.
— Дед, — голос Егора дрогнул, но прозвучал твердо и отчаянно. — Дед, остановись. Им не нужны твои лошади в черном плюше. Им не нужен твой хор и твой дубовый гроб с серебром. Ты не понимаешь?
Гордей Ильич поднял на внука покрасневшие, воспаленные глаза. Он нахмурился, искренне не понимая этого бунта.
— А что им нужно, Егор? — хрипло спросил старик, сжимая кулаки на столе. — Что я могу еще сделать?! Вернуть его я не могу! Я хоть так им помогу, хоть почести отдам, чтоб всё по-людски было!
Егор решительно смахнул последние слезы с лица. Он подошел ближе, опираясь руками о стол.
— Им я нужен, дед Гордей. Живой, — тихо, но с абсолютной, взрослой уверенностью сказал юноша. — Дед Гордей, я очень люблю тебя. И я благодарен тебе за всё, что ты для меня сделал. За учебу, за науку, за то, что человеком меня делаешь. Но сейчас я больше нужен там, своим родителям.
Егор выпрямился, глядя деду прямо в глаза.
— Моя учеба в столице, векселя и твои суконные фабрики — всё это подождет. Я еду на хутор, дед. И я там останусь, пока не понадоблюсь. Я должен быть с ними в этот час.
Гордей Ширяев долго, не мигая, смотрел на своего наследника. Внутри купца всё протестовало. Он хотел закричать, запретить, приказать запереть мальчишку в комнате, чтобы он не ехал в эту деревню, не возвращался к той жизни, от которой он его так тяжело отрывал.
Но Гордей посмотрел в упрямые, полные горя и решимости глаза Егора и с пугающей ясностью понял: если он сейчас ударит кулаком по столу, если он удержит внука силой или шантажом — он потеряет его навсегда. Наследник просто возненавидит его. Гордей должен был отступить.
— Поезжай, внук, — глухо сказал Гордей, отворачиваясь к окну, чтобы мальчик не видел его боли. — Бери коляску мою, кучера бери и поезжай. Поддержи мать. Ей сейчас тяжелее всех.
Егор подошел к деду и крепко, по-мужски обнял его со спины, прижавшись к жесткому сукну его сюртука.
— Спасибо, дед Гордей, — тихо, но с глубокой, взрослой благодарностью произнес юноша. — Я знаю, как тебе тяжело меня отпускать. И я всё помню, чему ты меня учил. Но сейчас... сейчас я должен быть там. С ними. Прости.
Гордей лишь молча накрыл своей огромной ладонью руку внука, лежащую на его плече, и крепко сжал ее. Он не стал спрашивать, когда Егор вернется. Он боялся услышать ответ. В этом тяжелом рукопожатии было всё: и горечь потери младшего внука, и отчаянный страх потерять старшего, который только что выбрал не его империю, а свою семью.
Егор отстранился, вытер глаза рукавом и быстрым шагом вышел из кабинета.
Прошло два долгих дня. Похороны, тихие, деревенские, без купеческого плюша и городских певчих, остались позади.
Маленький холмик свежей, влажной осенней земли на сельском погосте навсегда разделил жизнь хутора Савельевых на "до" и "после".
Иван и Марфа сидели за большим дубовым столом в темной избе. Лампу они не зажигали. Егор безмолвно следил за родителями. Марфа сидела, неподвижно глядя в одну точку на пустой бревенчатой стене. Она механически, безостановочно теребила в худых пальцах край черного, траурного платка.
— Проклят этот хутор, Ваня, — безжизненно, ровно, словно в трансе прошептала Марфа. Ее голос был лишен всяких эмоций. — Проклята эта земля. Мы за нее кровью своей платили, спины рвали десять лет. В грязи валялись, с соседями воевали. А она у нас всё забрала. Всю дочиста выпила. И радость, и детей наших.
Она медленно повернула голову к окну, за которым сгущались сумерки.
— Я больше не хочу здесь оставаться, Иван. Не могу. Сил моих нет. Не могу я больше в это окно смотреть, где Коленька мой бегал с деревянной лошадкой. Мне каждый куст во дворе о нем напоминает. Продавай всё, Иван. Продавай амбары, продавай машины заморские, всё продавай городским прасолам за любую цену. Уйдем отсюда. Глаза б мои этого проклятого места больше не видели.
Иван, сидевший напротив, тяжело оперся локтями о стол и закрыл лицо большими, почерневшими от земли и горя руками. Его широкие, богатырские плечи были безнадежно опущены. Мужик, выдержавший все мыслимые и немыслимые удары судьбы, был сломлен окончательно.
— Продам, — глухо, страшно прохрипел Иван из-под ладоней. — Завтра же утром прасолам отпишу. Будь оно всё проклято трижды. Прав был Гордей Ильич тогда. Прав был твой отец. Нет нам здесь счастья, Марфа. И не будет никогда…
Продолжение следует….
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава https://dzen.ru/a/ajrexUe1uwihXVmP
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026