Катерина купила путёвку в марте.
Сказала об этом по телефону вечером, без подготовки: «Мам, я взяла тебе путёвку в Кисловодск. На июнь, на две недели. Уже всё оформлено». Я сидела на кухне с кружкой чая и несколько секунд молчала.
– Откуда у тебя деньги? – спросила я наконец.
– Мам, это не важно.
– Катя.
– Мам, просто. Ты когда последний раз куда-нибудь ездила?
Я подумала. Последний раз мы ездили с Валерой – в Анапу, летом две тысячи восемнадцатого. Потом он заболел. Потом восстанавливался долго, сначала казалось, что справится. Потом стало хуже. Потом умер, это было в две тысячи двадцать первом. С тех пор – никуда. Просто не было повода, и не было с кем, и как-то не думала об этом.
– Ты не обязана, – сказала я.
– Знаю. Поэтому и делаю. Мам, съезди, пожалуйста. Там хороший санаторий, «Нарзан». Лечебные ванны, воздух. Тебе полезно.
Я сказала, что подумаю. Она сказала, что уже всё оформлено и думать не о чём. Мы обе засмеялись – немного.
В июне я поехала.
Катерина живёт в Москве – переехала ещё в девяносто девятом, сразу после института. У неё муж, двое детей, работа в крупной компании. Она занятой человек, и именно поэтому я была удивлена путёвкой. Обычно мы разговариваем по телефону раз в неделю – я рассказываю про дела дома, она рассказывает про детей. Иногда она приезжает на майские праздники, иногда – нет. Нормальная жизнь взрослых людей в разных городах.
Про Кисловодск она сказала: «Там воздух горный. Твоему давлению поможет». Я не стала спорить. Давление у меня правда бывает.
Но я думаю, дело было не только в давлении.
***
Я не люблю ездить одна. Это я поняла примерно на второй день в санатории.
Не потому что страшно или неудобно. Технически всё хорошо: номер чистый, трёхразовое питание, процедуры по расписанию. Персонал вежливый. Кисловодск красивый – горы видны от парка, нарзан действительно вкусный, вечерами прохладно, что редкость для июня. Всё это хорошо.
Просто нет человека, которому можно сказать: «Смотри, вон та гора – она каждый раз в другом цвете». Или: «Слышишь, как здесь пахнет?» Или: «Давай дойдём до того фонтана».
С Валерой мы ездили не так часто – финансы не позволяли, потом работа, потом дети выросли и уехали, потом он на пенсию вышел и у нас наконец появилось время. Первая настоящая отпускная поездка без детей – в Анапу, в две тысячи восемнадцатом. Мы тогда оба немного удивились, что умеем так – просто ходить по набережной вечерами и разговаривать ни о чём. Про людей вокруг, про кафе, про мальчика с мороженым, который шёл и капал на асфальт, про закат, который каждый день немного другой. Это было очень хорошо. Мы договорились, что поедем ещё – в следующем году. В следующем году он заболел.
Теперь я ходила по кисловодскому парку одна и разговаривать было не с кем.
Соседка по номеру – нас двое в комнате – была женщина из Самары, тихая, занятая своими процедурами. Мы здоровались утром и желали спокойной ночи. Этого было достаточно, больше мы не говорили. Она приехала с невесткой – та жила в другом корпусе – и проводила с ней почти всё время.
На процедурах – ванны, ингаляции, что-то ещё по листу назначений – можно было перекинуться словом с соседом в очереди. Но обычно люди сидели молча, каждый с телефоном или просто так. Санаторий всё-таки – дело серьёзное.
На третий день в очереди на ванны я разговорилась с женщиной из Воронежа – она приехала с мужем, они оба на «старших» путёвках. Она рассказывала про дачу и про клубнику, которая в этом году поздно пошла. Хороший разговор. Но потом процедуры кончились, и мы разошлись по своим делам.
Вечером я позвонила Катерине.
– Мам, как там?
– Хорошо. Воздух хороший.
– Процедуры помогают?
– Не знаю ещё. Начало только.
– Ты гуляешь?
– Да, хожу в парк.
– Отлично. С кем-нибудь познакомилась?
– Пока нет, – сказала я. На том этапе это было правдой.
Это не трагедия. Я не жалуюсь. Просто так – тихо, как тихий дождь. Заметишь и уйдёт.
***
В столовой меня посадили за столик у окна. Четыре места, я одна.
На второй день за стол напротив – там тоже было четыре места – пришёл мужчина. Невысокий, в светлой рубашке, с аккуратными седыми волосами. Принёс поднос, расставил тарелки, сел. Открыл книгу.
Я посмотрела и отвернулась к окну. За окном был парк, июньское утро, кто-то кормил голубей у дорожки.
На третий день за соседним столом к нему подсела пожилая женщина – они, кажется, познакомились на процедурах. Разговаривали о давлении и о погоде. Я ела суп и смотрела в окно.
На четвёртый день женщина не пришла. Он снова сидел один. Открыл книгу, потом закрыл. Посмотрел в окно. Съел салат без особого интереса.
Я узнала в этом что-то знакомое.
***
На пятый день он обратился ко мне сам.
– Простите, – сказал он. – Соль можно?
На нашем столике стоила соль. На его – не стояло.
– Конечно, – сказала я и передала.
– Спасибо. Вы из Пензы?
– Да, – удивилась я. – Откуда?
– У вас чемодан на колёсах стоит в углу, я видел, когда заходил. «Пенза-Москва», ценник от перевозчика.
Я засмеялась.
– Вы внимательны.
– Профессиональная привычка, – сказал он. – Я юрист, на пенсии уже, но привычки остаются. Аркадий Степанович, Ростов-на-Дону.
– Лариса Петровна, – сказала я.
Он кивнул. Вернул соль. Взял вилку.
– Вы сами приехали или с кем-то?
– Одна. Дочь купила путёвку.
– Понятно, – сказал он. Помолчал. – У меня сын купил. Павел. Сказал: «Пап, тебе надо отдохнуть». Наверное, надо.
Мы немного помолчали. Потом он снова открыл книгу. Я допила чай.
***
На следующий день он перешёл за мой стол.
Просто пришёл с подносом и спросил:
– Вы не против?
Я сказала: «Нет, пожалуйста».
Он поставил поднос, сел напротив. Разложил приборы аккуратно, не торопясь. Посмотрел в окно.
– Хорошее утро, – сказал он.
– Да, – согласилась я. – Горы сегодня видно.
Он посмотрел на горы. Долго, как смотрят на что-то, что хочется запомнить.
– Каждый день другой оттенок, – сказал он. – Вы замечали?
Я поставила кружку на блюдце.
– Именно так и думала, – сказала я. – Только вслух сказать было некому.
Он посмотрел на меня. Немного помолчал.
– Понимаю, – сказал он.
И больше к этому не возвращались. Просто завтракали и смотрели в окно на горы.
За окном парк начинал жить – кто-то гулял по аллее, кто-то сидел на скамейке с газетой. Горы стояли за деревьями, серо-зелёные, неторопливые.
Я подумала: странно, как работает одиночество. Сидишь рядом с человеком, молчишь – и это не одиночество. А ходишь одна среди красивых гор – и одиноко.
***
Его звали Аркадий Степанович Голубев. Семьдесят четыре года, юрист на пенсии, Ростов-на-Дону. Жена умерла три года назад – онкология, быстро, не успели толком понять, что происходит. Сын Павел живёт там же, в Ростове, работает в строительной компании. Внуки двое – мальчик семи лет и девочка пяти. Квартира у него трёхкомнатная, сейчас там только он.
Я узнавала это постепенно – за завтраками, за обедами, иногда за ужином. Не расспрашивала – просто разговаривали, и оно само выходило. Как бывает, когда людям нечего скрывать и некуда спешить.
Он читал много – взял с собой четыре книги на две недели, в первой уже заложена закладка на последней трети. Ходил на процедуры аккуратно, без пропусков. По вечерам выходил в парк. Носил светлые рубашки и однажды – тёмно-синий свитер, когда в один из вечеров стало заметно прохладнее.
На восьмой день за завтраком он рассказал, как работал. Тридцать лет в арбитражном суде, последние десять – адвокат. Самые сложные дела, говорит, были семейные – не уголовные, не имущественные, а именно семейные. «Там нет виновных и правых. Там люди, которые не смогли договориться. И ты пытаешься объяснить им, что закон – это не про справедливость, а про порядок. А они хотят справедливости».
Я спросила: «Удавалось объяснить?»
Он подумал. «Иногда. Чаще нет. Но работа от этого не стала хуже».
У него была привычка перед выходом из столовой проверять, всё ли взял. Салфетка, книга, телефон. Каждый раз в одном порядке. Валера никогда ничего не проверял – просто уходил, потом возвращался за оставленным.
Маленькие детали. Но из них и складывается человек.
Я рассказала про Валеру не сразу. На пятый день совместных завтраков – просто упомянула: «Мой муж тоже любил горы». Он спросил: «Любил?» Я сказала: «Пять лет назад умер». Он кивнул. Потом сказал: «Моя – три года». Мы снова помолчали – по-другому, чем молчат незнакомые люди.
У него была привычка, которую я заметила: когда он думает о чём-то, смотрит чуть вниз, вправо. Не надолго, секунда-две. Потом поднимает глаза и говорит что-нибудь конкретное. Как будто проверяет то, что собирается сказать, прежде чем произнести.
Валера говорил сразу, что думал. Иногда лишнее. Иногда то, о чём потом жалел.
Разные люди. Совершенно разные.
***
На восьмой день мы пошли в парк после ужина.
Не договаривались специально – просто он сказал: «Я, наверное, пройдусь», и я сказала: «Я тоже хотела». Так и вышло.
Парк в Кисловодске вечером красивый – фонари, аллеи, запах трав откуда-то сверху, с горы. Туристов немного в будний день – курортный сезон только начинался. Мы шли по центральной аллее, говорили о разном – о санатории, о своих городах, о том, как изменился Ростов и как изменилась Пенза за последние годы.
Пенза изменилась, говорю, – новые дома, торговые центры, пробки появились. Но в центре есть улицы, которые почти такие же, как были. Я живу в доме, в котором выросла, – родители получили квартиру в семидесятом году, и я там с рождения. Привыкла. Не уезжаю.
Он сказал, что в Ростове тоже есть такие улицы – набережная, старый квартал. «Ходишь и думаешь: вот тут мы гуляли, вот тут была кафешка, которую снесли». «Да», – сказала я. «Такие прогулки», – сказал он. «Да», – сказала я.
Мы оба помолчали. Это было понятно без объяснений.
Он рассказал, как сын уговаривал его поехать. «Говорит: «Пап, ты всё дома сидишь. Так нельзя». Я говорю: «Мне нормально». Он говорит: «Тебе кажется, что нормально». Наверное, он прав».
Я засмеялась.
– У нас с Катей был похожий разговор.
– Они умнее нас иногда, – сказал он.
– Иногда, – согласилась я.
Мы дошли до фонтана в центре парка. Сели на скамейку рядом. Фонтан работал – не громко, просто шумел. Вечер был тихий, уже с темнотой.
– Лариса Петровна, – сказал он, – а вы бывали в Кисловодске раньше?
– Нет, – сказала я. – Впервые.
– Я тоже. – Помолчал. – Знаете, хорошее место. Надо было раньше приехать.
– Надо, – согласилась я.
***
Оставшуюся неделю мы ходили в парк каждый вечер. Иногда молчали. Иногда разговаривали – о книгах, о детях, о том, что бывает когда долго живёшь с человеком и потом его нет.
Однажды я спросила про его книгу. Он читал что-то толстое – на обложке не было рисунка, только фамилия автора. Он показал: советский роман, семидесятых годов. «Нравится?» – спросила я. «Читал уже», – сказал он. «Тогда зачем?» – «Второй раз читаешь по-другому. Замечаешь то, что пропустил».
Я подумала об этом вечером, когда легла спать. Второй раз по-другому. Это правда – в книгах, в маршрутах, в разговорах. Может быть, и в жизни тоже.
В один из дней – кажется, на одиннадцатый – мы наткнулись в парке на маленький оркестр. Просто так, на площадке у фонтана, трое музыкантов – аккордеон, скрипка и что-то ещё, не расслышала. Играли вальс. Несколько пар танцевали.
Мы остановились и смотрели.
– Вы танцевали? – спросил он.
– С мужем – да. Давно уже не танцевала.
– Я тоже, – сказал он.
Мы постояли немного, потом пошли дальше. Не потому что неловко – просто так вышло. Музыка осталась позади, становилась тише по мере того как мы шли.
Аллея была пустая, только мы двое. Фонари уже зажглись, хотя было ещё светло – белые ночи ближе к северу, а тут в июне просто долгий вечер. Горы вдали стали почти чёрными.
Он не был похож на Валеру. Совсем. Другой голос, другая манера молчать, другие привычки. Валера любил разговаривать громко и быстро. Аркадий Степанович говорил тихо и обдуманно. Валера терял вещи и злился. Аркадий Степанович всегда знал, где его книга и где его ключ от номера.
Когда Катерина позвонила в середине второй недели – «Мам, как там?» – я сказала: «Хорошо. Нашла хорошего собеседника». Она сказала: «О, вот это здорово». Я сказала: «Пожилой мужчина, юрист из Ростова». Она немного помолчала и сказала: «Мам, всё нормально?» Я засмеялась: «Да, просто ходим вечерами в парк».
Она снова помолчала. Потом: «Это хорошо, мам. Правда».
Я не стала объяснять, что это «хорошо» другое, не то, что она, наверное, подумала. Или то? Я и сама не знала.
Но что-то было общее у него с Валерой. Что-то в том, как он смотрел на горы и не торопился уходить. Как будто понимает, что торопиться некуда – и это не уныние, а просто опыт.
На последний вечер, когда завтра нам обоим уезжать, мы снова пошли в парк. Было почти темно, фонари уже горели. Дул лёгкий ветер – с гор, прохладный, июньский.
Мы дошли до той же скамейки у фонтана. Сели. Молчали.
Я думала о том, что завтра утром уеду в Пензу. Буду смотреть в окно поезда на степь, потом на поля, потом на родной вокзал. Дома будет тихо – всегда тихо. И вечером позвоню Катерине, расскажу про санаторий. Она скажет: «Хорошо, мам, что съездила». Я скажу: «Да, хорошо».
– Лариса Петровна, – сказал он, – можно я запишу ваш телефон?
Я посмотрела на него.
– Зачем?
– Не знаю, – сказал он честно. – Просто иногда хочется рассказать кому-то, что горы сегодня другого цвета. Или что выдался хороший день. Или что приготовил что-то интересное.
– Вы готовите?
– Учусь. После… – Пауза. – После стал учиться. Сын принёс книгу с рецептами. Говорит: «Пап, это несложно». Пока несложное выходит.
Я засмеялась.
– Можно, – сказала я. – Записывайте.
Мы обменялись номерами. Он записал мой в старую записную книжку – настоящую, бумажную, с твёрдыми синими обложками. Я записала его в телефон.
Потом мы пошли обратно в санаторий. Не торопясь, по той же аллее. Фонтан всё ещё шумел.
– Спасибо вам, – сказал он у входа.
– И вам, – сказала я.
Он кивнул. Открыл дверь санатория и придержал для меня. В холле пахло нарзаном и немного хвоей.
Мы вошли.
Утром я собрала чемодан. Проверила номер – паспорт, таблетки, зарядка. Посмотрела в окно: горы были в тумане, розоватые снизу, серые сверху. Третьего дня такого не было.
Сфотографировала. Не знала зачем. Просто сфотографировала.
Потом вышла из номера.
Когда уезжала, он стоял у лифта с чемоданом – его автобус уходил позже. Мы кивнули друг другу.
– Счастливой дороги, Лариса Петровна, – сказал он.
– И вам, Аркадий Степанович, – сказала я.
Потом я пошла к выходу. Подумала на ходу: интересно, позвонит или нет. Наверное, позвонит. Просто чтобы сказать, что добрался. Юристы держат слово.
А за окном такси были горы – ещё один цвет, утренний, розоватый. Тот же туман снизу, что я видела из окна номера.
Жаль, некому было сказать. Но недолго жаль – завтра, может, будет кому.
Телефон лежал в кармане. Его номер там. И фотография тумана над горами.
Катерина потом спросила, когда я приехала домой: «Мам, всё было хорошо?» Я сказала: «Да. Очень хорошо». Она сказала: «Вот видишь, я же говорила». Я сказала: «Вижу, Катя. Вижу».
Подпишись, чтобы не пропустить новые истории