Первую ночь никто не понял, откуда звук.
Было что-то около часа, барак уже затих, и вдруг из темноты пришло нечто, что Колька потом описывал как «будто трактор завели в соседней комнате». Все проснулись одновременно. Несколько секунд лежали в тишине, ждали - может, приснилось. Потом звук пришёл снова, и стало ясно: не приснилось.
В темноте кто-то шёпотом спросил:
- Это кто?
Никто не ответил. Не потому что не знали, а потому что не верили.
Звук шёл с нар Тихона.
Тихон - это было даже не прозвище, просто имя так совпало с характером, что никто и не думал об этом. Человек был действительно тихим: говорил вполголоса, ходил почти бесшумно, за едой не гремел ложкой, как другие, не кашлял в голос, не смеялся громко. За первую неделю в бараке он ухитрился произвести впечатление человека, которого почти нет, - настолько ненавязчиво он занимал пространство.
И вот теперь этот человек храпел так, что дрожали кружки на тумбочке.
Через три дня сосед снизу, Петя, пошёл к дежурному с видом человека, которому нечего терять, и сообщил, что в камере шум. Дежурный спросил - какой шум. Петя объяснил. Дежурный посмотрел на него с тем выражением, с которым смотрят на людей, говорящих странное, и сказал, что это не его вопрос. Петя вернулся ни с чем.
На второй неделе барак собрался на что-то вроде стихийного совета. Не торжественно - просто несколько человек столпились у окна после ужина и стали обсуждать, что делать. Предложения были разные: будить каждый раз, когда начинает - отмели, потому что будить надо было по два-три раза за ночь и это само по себе хуже храпа.
Попросить перевести в другую камеру - отмели, потому что было непонятно, куда именно, да и жалко как-то, Тихон ни в чём не виноват; попробовать народные средства - кто-то слышал, что помогает спать на боку, кто-то - что нужно зашить теннисный мяч в спину пижамы, чтобы человек не переворачивался. Теннисного мяча не было. На этом совет и закончился.
Тихон стоял чуть в стороне и слушал всё это с видом человека, которого обсуждают на медицинском консилиуме, - немного виноватым и немного беспомощным. Когда разошлись, он подошёл к Кольке и сказал тихо:
- Я правда не специально.
- Да мы знаем, - сказал Колька. - Ложись уже.
Тихон лёг. Через пять минут всё началось снова.
На второй неделе сосед снизу, Петя, пошёл к дежурному с видом человека, которому нечего терять. Тихон открыл глаза - тихо, между прочим, даже просыпался он почти бесшумно - и посмотрел на Кольку с вежливым недоумением.
- Тихон, - сказал Колька шёпотом, - ты храпишь.
- Я? - сказал Тихон. Голос у него, разумеется, был тихий.
- Ты. Весь этаж слышит.
Тихон подумал об этом, как думают о чём-то маловероятном, и сказал:
- Извини.
Лёг и через пять минут снова захрапел.
Барак выработал систему постепенно, как вырабатывают всё, к чему нельзя придумать решения. Петя спал с берушами, которые раздобыл через какие-то свои каналы. Колька приспособился засыпать раньше Тихона и просыпаться позже - это требовало определённого искусства, но со временем получалось. Двое с дальних нар утверждали, что привыкли и теперь им без этого звука даже хуже спится. Им не верили, но и не спорили.
Сам Тихон об этой проблеме знал, искренне огорчался и ничего не мог сделать - он и правда не слышал себя, как не слышит себя никто во сне. Он пробовал спать на боку, пробовал повыше подкладывать то, что было вместо подушки, - не помогало. В конце концов он, кажется, смирился, что эта часть его существования находится вне его контроля, и дальше просто жил как жил.
Однажды в камеру заглянул надзиратель - плановый обход, ничего особенного. Был час ночи, все спали, и Тихон в этот момент как раз развернулся на полную мощность. Надзиратель остановился в дверях, послушал секунды три, потом молча закрыл дверь и пошёл дальше. Утром Колька, который не спал и всё видел, рассказал об этом, и барак смеялся долго - по-настоящему, от души, что случалось нечасто.
Тихон смеялся вместе со всеми, тихо, как он всё делал.
Была в этой истории одна деталь, которую Колька заметил уже позже, когда история стала привычной частью жизни барака. В те ночи, когда Тихон по какой-то причине не храпел - болел, или просто так выходило, - что-то было не так. Не потому что тишина плохая, а потому что эта конкретная тишина была непривычной. Барак привык к Тихону так, как привыкают к дождю за окном: мешает, но когда его нет, чего-то не хватает, и сам не понимаешь чего.
Петя однажды сказал об этом вслух - без особой мысли, просто ляпнул:
- Тихо что-то. Тихон, ты живой?
Тихон с нар ответил:
- Живой.
- А то не слышно.
Барак засмеялся. Тихон тоже. Потом уснул и захрапел - как всегда, минут через пять, с места в карьер.
Петя вздохнул, достал беруши, лёг.
Колька лежал и думал, что вот так оно и бывает: человек может быть тихим во всём, кроме одного. И это одно - самое громкое, что в нём есть, - становится его именем в памяти тех, с кем он жил. Не плохим именем и не хорошим, просто своим. Тихон с его оглушительным храпом, Петя с берушами, надзиратель в дверях с лицом человека, увидевшего что-то необъяснимое, - всё это было часть жизни, и жизнь без этого была бы ровнее, но меньше.
Когда Тихон выходил, его провожали тепло. На прощание Петя снял беруши, протянул ему:
- На память.
Тихон посмотрел на них, потом на Петю:
- Зачем они мне?
- Жене подаришь, - сказал Петя.
Барак засмеялся. Тихон взял беруши, убрал в карман и пожал Пете руку. Потом остальным. Потом вышел - тихо, как всегда входил и выходил из всего.
Той ночью Петя долго не мог уснуть. Не потому что было шумно. Потому что было тихо.