Глава 15
В понедельник на объекте только и говорили, что про Власова.
Михаил приехал в Солнечный к восьми, а бригада уже стояла кучкой у вагончика, и Степаныч тыкал пальцем в чей-то телефон. Увидел Михаила, помахал.
— Алексеич, видал, что творится? Власов-то, застройщик. У него дочка на каком-то вечере при всём городе отца опозорила. Вот, гляди, в сети гуляет.
Михаил взял телефон. На мутноватом видео, снятом из зала, сверкал ресторан, жёлтый автобус с бантом, и молодая девушка говорила в наступившей тишине отцу, что уходит из дома и денег его ей не надо, они чужие. Голос у девушки не дрожал. Дальше камера дёргалась, кто-то ахал, а Власов стоял посреди зала один, и лицо у него было такое, какого Михаил у Власова не видел никогда: растерянное.
— И главное, — Степаныч понизил голос, — она там какого-то Зимина назвала. Будто папаша её этого Зимина в тюрьму упёк, по молодости, за свои же дела. Народ теперь это имя гуглит, старое дело раскапывает. Девяностые, говорят, тёмная история.
— Тёмная, — сказал Михаил и вернул телефон.
Имя Зимина в чужом телефоне, на объекте, в восемь утра. То, что три месяца назад знали трое: он, Аня и Юлия. То, что лежало у него в нижнем ящике на старый узел перевязанное. А теперь это имя гуглил весь город, и раскапывал, и обсуждал у вагончика на стяжке.
— Работаем, мужики, — сказал Михаил. — Не наше кино.
Бригада разошлась по местам, ещё переговариваясь. Михаил постоял, глядя на голые стены второго этажа, и думал не про Власова. Думал про девушку с видео, дочь, которую он в глаза не видел. Она пришла к той же правде, что и он, своим путём, и вынесла её на свет не тихо, не в стол, а при всех, под камеру. Девчонка, у которой всё было: дом, машина, отцовские деньги. Всё бросила за одно имя на старой фотографии. Михаил три месяца мучился, держать папку в столе или пускать в ход, а эта девочка просто встала и сказала вслух. Без всякой папки.
***
К обеду в офис на Предмостной заехала Анна. Привезла обед в контейнерах, как раньше, до той трещины, и Михаил это отметил.
— Видел? — спросила она, выставляя контейнеры на стол, рядом со старым калькулятором.
— Видел. Степаныч с утра показал.
— Я полночи в этих пабликах просидела. — Анна села. — Там уже не только про вечер. Там и про проверку, и про то, что Лаврентьев из дела вышел, и старое дело Зимина копают, журналисты подключились. Власова рвут на части. Сами, без посторонней помощи.
Она сказала «без посторонней помощи» и посмотрела на Михаила. Он понял, про что она.
— Аня.
— Я ничего, — сказала она. — Я просто к тому, что вот оно как вышло. Ты не позвонил. Папка в столе. А он всё равно ответит за прошлые грехи. Тебе и пачкаться не пришлось.
Михаил молчал. Между ними с того четверга стояла ровная вежливая дистанция и оба знали, отчего. А сейчас Анна сама подвинула к нему контейнер, открыла крышку, и в этом простом движении было больше, чем в любых словах.
— Я не радуюсь, — сказал Михаил.
— Знаю, что не радуешься. — Анна смотрела на него. — За то и держусь.
Он поднял на неё глаза. Она впервые за эти недели не отвела своих.
Телефон зазвонил в третьем часу. Михаил глянул на экран и не поверил: банк. Тот самый, который заморозил линию по саду. Звонил кредитный менеджер, новенький, в галстуке не по размеру.
— Михаил Алексеевич, добрый день. — Голос у менеджера был бодрый, будто и не он три недели назад прятал глаза. — Хорошие новости. По вашей кредитной линии всё уладилось, то была чистая формальность, недоразумение в системе риск-профиля. Линия разморожена, можете выбирать средства в полном объёме, прямо сегодня.
— Недоразумение, — сказал Михаил.
— Недоразумение, — подтвердил менеджер с готовностью. — Прошу извинить за неудобства. Мы вами очень дорожим, вы образцовый заёмщик. Если что нужно, я всегда на связи.
Михаил положил трубку. Посмотрел на Анну.
— Линию разморозили. Говорит, недоразумение в системе.
— Недоразумение, — повторила Анна, и уголки губ у неё дрогнули. — Это у них так называется. Власов тонет, и держать за него твою линию стало невыгодно. Чистый Тихонов банку дороже мокрого Власова. Вот тебе и вся система.
Михаил сидел и складывал. Три недели назад один звонок Власова придушил его наглухо, и не подкопаться было. А сегодня тот же банк сам перезванивает и зовёт брать деньги, и тоже не подкопаться. Рычаг, которым его давили, отвалился вместе с рукой, которая его держала. И отвалился сам. Михаил к этому не приложил руку, ни звонка, ни папки, ни просьбы. Он просто стоял на своём и ждал, и мир за эти недели перевернулся без него.
— Сад спасён, — сказала Анна тихо. — Можно блоки заказывать.
— Можно.
Они посидели молча. За окном по Предмостной шли машины. Михаил думал, что вот, всё сложилось так, как мечталось в самые злые ночи: Власов на дне, а он, Михаил, на ногах и чистый. А злой радости, которую он эти ночи себе обещал, не было. Было что-то тихое и почти грустное, будто он выиграл спор, который не стоило затевать.
— Отцу скажу, что сад выстоял, — сказал он. — Обрадуется.
— Скажи. — Анна собрала пустые контейнеры. — И, Миша. Про папку.
— Что про папку.
— Она ведь не про Власова уже, — сказала Анна. — Власова и без неё закопают. Она про Зимина. Про старика, которого посадили. Подумай на досуге, что с ней по-честному сделать. Не для тебя. Для него.
Она ушла, а Михаил остался думать, что Аня, как всегда, на полшага впереди него самого.
***
Город рвал Власова в клочья весело и быстро, как рвут того, кого вчера боялись.
Сергей это чувствовал с каждым часом всё сильнее. Утром у дверей холдинга стояли двое с камерами и микрофоном, ловили его на входе: «Сергей Викторович, прокомментируете дело Зимина? Сергей Викторович, ваша дочь сказала правду?» Он прошёл, не глядя, охрана оттёрла, но к полудню ролик с его проходом, с его отвёрнутым лицом, висел уже везде, и под ним писали не доброе.
То, что Сергей закапывал двадцать лет, выкопали за выходные. Какой-то ушлый журналист поднял старое дело, сопоставил с тем, что выкрикнула на вечере дочь, и выкатил длинный текст с заголовком про то, как известный застройщик построил империю на судьбе другого человека. Текст разошёлся. Имя Зимина, которое Сергей двадцать лет держал на самом дне жестяной коробки, теперь стояло в заголовках рядом с его собственным.
А следом за прессой пришли те, кто страшнее прессы.
Первым позвонил банк, головной, державший на холдинге большие кредиты. Вежливый человек сообщил, что в связи с возросшими репутационными рисками банк вынужден потребовать досрочного погашения. По договору имели право. Сергей знал этот пункт, сам когда-то радовался, что он есть, чтоб держать должников за горло. Теперь за горло держали его, и тем же пунктом.
За первым банком зашевелился второй. Поставщики, что отгружали в долг, попросили рассчитаться. Два госконтракта, садик и школу, приостановили до выяснения, а это были живые деньги, на которые Сергей рассчитывал. Деньги встали, а долги нет. Образовалась дыра, и дыра росла каждый день, и закрывать её было нечем, кроме как продавать.
И Сергей начал продавать.
Сначала по мелочи: технику, два участка под Дрокино, которые держал на будущее. Потом крупнее: торговый центр на Партизана Железняка, в который вложил пять лет своей жизни. Покупатели слетелись быстро, и были среди них знакомые лица, очень знакомые. Те, с кем он ел и парился, кто звал его «Серёга, дорогой». Теперь они приходили, садились напротив, разглядывали его бумаги и называли цену вдвое ниже настоящей, спокойно, не пряча глаз. Знали, что он в безвыходной ситуации, и не стеснялись. Сергей торговался, сбавляли неохотно. Он сам двадцать лет так покупал у тех, кто тонул: дожимал до дна, потому что тонущий продаст за сколько дашь. Теперь по другую сторону стола сидел он.
Один из них, Чагин, помоложе, из тех, кому Сергей когда-то и помог подняться, сидел в его же кабинете, в его же кресле для гостей, листал документы на торговый центр и говорил, не поднимая глаз:
— Сергей Викторович, ну вы поймите, объект хороший, но времена. Кто сейчас по полной цене возьмёт у человека, на котором проверка висит. Я ж рискую. Так что или моя цена, или ждите другого покупателя. А другой, я думаю, и того меньше даст.
— Я этот центр с нуля поднял, Чагин, — сказал Сергей. — Ты под стол ходил, когда я его котлован копал.
— Так я ж не спорю. Уважаю. — Чагин перевернул страницу. — Только уважение к делу не пришьёшь. Берём или нет?
Сергей взял. Подписал за полцены то, что строил пять лет. Чагин пожал ему руку сухой ладонью, сказал «приятно иметь дело» и ушёл забирать.
К концу той недели Гудков, юрист, исчез. Не пришёл на работу, не брал трубку, а потом секретарь сообщила, что Гудков подал заявление и просил трудовую переслать почтой. Серый, гладкий Гудков, который двенадцать лет всё знал и всё подписывал, ушёл первым из тех, кто оставался, ушёл тихо, прихватив, как Сергей подозревал, копии бумаг себе на всякий случай. Крыса сошла с корабля, не дожидаясь, пока зальёт палубу.
Дом на горе стоял пустой и гулкий. Лиза не вернулась, как и сказала. Сергей звонил ей, она не брала трубку, потом прислала одну строчку: «Папа, не ищи меня, мне так лучше». Ирина по дому ходила тихая, бледная, накрывала на стол по привычке, но всё чаще Сергей, придя, заставал её сидящей без дела у того же тёмного окна, у которого сидел сам. Двое в большом доме у двух тёмных окон. Артём прибежал раз с горящими глазами, что прогорела его затея с автомойками, что должен людям, что надо срочно, иначе беда. Сергей дал, сколько мог, и поймал себя на том, что денег у него на сына уже впритык, чего не бывало никогда.
Вечером в пятницу Сергей сидел в кабинете один, при лампе, и смотрел на лист бумаги. На листе он от руки выписал свои объекты, всё, что принадлежало «Власов-Девелопмент», крепость, которую он строил двадцать лет. Торговый центр — продан Чагину. Участки в Дрокино — проданы. Техника — продана. Логистический комплекс — на торгах. Земля на Взлётке — под арестом по проверке. Бизнес-центр «Енисей», флагман, гордость, стекло и бетон над городом, — выставлен.
Напротив каждой строчки стояла чужая фамилия или слово «продано», или «арест», или «торги». Своего не оставалось. Крепость, которую он считал единой и вечной, оказалась грудой кирпичей, и кирпичи эти растаскивали по одному, кто сколько ухватит, и каждый кирпич уходил за бесценок, потому что хозяин тонул и все это знали.
Зазвонил телефон. Звонил человек с торговой площадки, по бизнес-центру «Енисей».
— Сергей Викторович, по «Енисею» подали заявку. Серьёзный покупатель, готов выкупить целиком, не торгуясь по мелочи. Деньги живые, выйти можете быстро.
— Кто покупатель? — спросил Сергей.
— А вот это интересно, — сказал человек. — Покупатель пока не раскрывается. Действует через представителя, фирму, всё чисто, но имя держит при себе. Будете говорить — узнаете.
Сергей положил трубку и долго сидел над своим листом, где «Енисей» был последней строчкой без чужой фамилии. Последний целый кирпич его крепости. И на этот кирпич уже нашёлся покупатель, который не торгуется, у которого живые деньги и который не желает называть своё имя.