— Баб, зачем ты мне это сказала?
Катя стояла на крыльце и крутила в руках общую тетрадь в зелёной клеёнке. Лицо серое. Губы в нитку.
Я живу через забор. Вышла утром кормить кур. Хочешь не хочешь — всё видишь и слышишь.
Баба Шура померла ночью. Спокойно ушла, во сне. Катя, внучка её городская, вторую неделю при ней сидела. Приехала из города на всё готовенькое — ухаживать. А тут такое.
Я подошла к штакетнику.
— Катюша, отмучилась Александра?
Она дёрнулась. Посмотрела на меня тяжело.
— Отмучилась, Вера Петровна. Завтра хоронить будем.
— Я в «Майский» схожу, хлеба закажу. Нюре скажу, чтоб автолавку не гнала.
— Сходите.
Катя не плакала. Она смотрела на зелёную тетрадь. Костяшки пальцев побелели. Я тогда значения этому не придала. Мало ли какие записи бабка вела. Шура у нас всю деревню лечила. Травы, мази, настойки. К ней даже из райцентра машины ездили. Уважаемый был человек.
Только Катя с того утра замкнулась.
Днём бабы потянулись в дом. Кто с полотенцами, кто с крупой. У нас так заведено. По-тихому, но сообща.
На кухне старая клеёнка на столе была завалена пирогами. Я резала колбасу. Раиса зашла без стука. Галоши 41 размера бросила прямо в сенях.
— Ой, горе-то какое! — завыла Раиса с порога. — Шурка, как же мы без тебя!
Катя вышла из комнаты. Встала в дверях.
— Не кричите, Раиса Ивановна.
— Катенька! — Раиса кинулась к ней обниматься. — Бабушка-то святая была! Всю жизнь людям помогала. Моего Ваньку сколько раз с того света вытаскивала!
Катя отстранилась.
— Вашего Ивана она лечила?
— А как же! Травки давала. Уж пятнадцать лет мужик в коляске, а живёт! Если б не Шура, помер бы давно от своих почек.
— От почек? — Катя сунула руки в карманы кофты. — Понятно.
Раиса осеклась. Зыркнула на Катю недовольно.
— Ты чего нелюдимая такая? У меня, может, к Шурке дело было. Она мне настойку обещала.
— Больше никаких настоек не будет. Идите домой, Раиса Ивановна. Завтра в час вынос.
— Да я только спросить хотела, где её банки стоят…
— Идите. Домой.
Раиса поджала губы, фыркнула и вышла. Я всё это видела. Катя подошла к раковине. Включила ледяную воду. Подставила руки под струю.
— Катя, ты бы помягче с ними. Шуру тут все любили.
— Любили, значит. — Она выключила воду. — Вера Петровна, а Иван давно в инвалидном кресле?
— С одиннадцатого года. Как инсульт шарахнул. Ему тогда сорока не было. Пил он сильно, вот Раиса его и тянула.
Катя усмехнулась. Страшно так, без глаз.
— Тянула. Ну-ну.
Вечером Катя пришла ко мне на крыльцо. Принесла ту самую зелёную тетрадь. Села на скамейку. Я вынесла чайник. Налила в кружки с отбитыми краями.
— Нашла сегодня ночью под матрасом, — тихо сказала Катя. — Она мне перед самым концом велела достать.
— Рецепты?
— Если бы.
Катя открыла тетрадь. Страницы пожелтели. Почерк мелкий, убористый.
«Октябрь 2008. Колька приходил. Запил опять. Дала сбор с чабрецом. Денег не взяла.»
«Март 2010. У Нюры дочка на сносях. Отёки. Дала березовые почки. Принесли десяток яиц.»
— Ну, обычные дела, — я отхлебнула чай. — Я ж говорю, помогала.
— Помогала, — кивнула Катя. — Читайте дальше. Страница 32.
Я взяла тетрадь. Пододвинулась к фонарю.
«14 ноября 2011. Приходила Райка. Плакала. Ванька в город на заработки собрался на постоянно. Бабу там нашёл. Сказала, сделай, Шурка, так, чтоб он с кровати месяц не вставал. Чтоб никуда не уехал. Просила кукольник. Я дала корень морозника. Научила заваривать в самогон. Райка дала 50 тысяч рублей и цепь золотую.»
У меня чай поперек горла встал. Я посмотрела на Катю.
— Это что же…
— А то же. — Катя забрала тетрадь. — 17 ноября у дяди Вани случился инсульт. От отравления. Я в интернете прочитала — морозник токсичный. Он нервную систему бьёт насмерть.
— Твоя бабка его отравила?
— Моя бабка дала Раисе яд. А Раиса его травила сама. За 50 тысяч рублей отступных.
Мы молчали. Слышно было, как собаки лают на краю деревни. Год на дворе стоял 2025. Пятнадцать лет Ванька сидел в коляске. Пятнадцать лет Раиса кормила его с ложки, собирала сочувствие всей деревни. И пятнадцать лет баба Шура носила гордое звание спасительницы.
— Что делать будешь? — спросила я.
— Она мне ещё деньги отдала. 250 тысяч скопила. Сказала — забери, внучка, на свадьбу себе. А мне эти деньги руки жгут.
Катя встала. Мотнула головой.
— Некоторым вещам надо просто дать случиться, Вера Петровна.
На следующий день были похороны. Людей собралось — полдеревни. Пришли на поминки в сельский клуб. Столы сдвинули. Поставили кутью, борщ горячий, кисель.
Ивана тоже привезли. Сын его, Серёжа, коляску в угол закатил. Ванька сидел криво, слюну платком вытирал. Раиса рядом суетилась. В чёрном платке, скорбная вся.
— Шурка, сестра моя названая… — начала Раиса, когда первую рюмку подняли. — Да если б не ты, мы бы с Ванькой пропали!
Катя встала. Отодвинула стул. Громко так звякнуло.
В клубе затихли.
Катя подошла к Раисе. Достала из кармана зелёную тетрадь. И синий почтовый конверт, пухлый такой.
— Я, когда бабушку обмывала, бумагу нашла. — Голос у Кати не дрожал. — Дневник её.
— Какой дневник? — Раиса нахмурилась. — Ты помяни давай. Не время читать.
Катя не перебивала. Открыла 32-ю страницу. И начала читать. Вслух. При всей деревне.
Про кукольник. Про бабу в городе. Про морозник в самогон. И про 50 тысяч рублей.
В клубе стало так тихо, что слышно было, как муха об окно бьётся.
Серёжа вскочил. Опрокинул табуретку.
— Катька… Ты чего несёшь? — Он шагнул к ней. — Ты мою мать не трогай!
— А я не трогаю. Я читаю.
Катя швырнула тетрадь на стол, прямо в тарелку с пирогами. Затем бросила туда же синий конверт.
— Здесь 250 тысяч. Всё, что бабушка скопила. Бери, Серёжа. Это плата за пятнадцать лет вашего ада. Бабушка взяла, я отдаю.
— Да она врёт всё! — завизжала Раиса. Лицо у неё пошло красными пятнами. — Спятила бабка под конец! Выжила из ума!
— В одиннадцатом году выжила? — процедила Катя. — Идите отсюда, Раиса Ивановна. Пока я участкового не позвала.
Раиса оглянулась на соседей. А люди молчали. Нюра смотрела в пол. Колька-сосед отвернулся. Все знали, что баба Шура чужого не напишет.
Серёжа посмотрел на мать. Потом на тетрадь. Схватил конверт со стола. Подошёл к коляске, развернул отца и покатил к выходу. Раиса попятилась и выбежала следом, не надев куртку.
Дальше пошли крики.
Вечером того же дня деревня разделилась.
Одни говорили: Катька молодец. Правду скрывать нельзя. За такое сажать надо было обеих. Серёже деньги на лечение отца пригодятся. Хоть в платную клинику в город свозит.
Другие плевались. Говорили: дрянь городская. Родную бабку, покойницу, прилюдно в грязь втоптала. Кто она такая, чтобы судить? Ванька пил, гулял, жену изводил — Раиса свою семью спасала, как умела. А бабка Шура помогала по бабьей жалости. Нельзя сор из избы выносить на поминках.
Ночью я видела, как кто-то оторвал штакетину у Катиного забора. А на воротах дёгтем написали: «Иуда».
Утром Катя собрала вещи. Бросила сумку в багажник своей машины. Подошла к моему забору попрощаться. Лицо спокойное. Глаза пустые.
— Правильно я сделала, Вера Петровна? — спросила она. Прямо спросила. Не вокруг да около.
— Я не знаю, Катя. — Я поправила платок. — Деревня бабку твою прокляла. Памятник ей теперь никто не поставит. Райку Серёжа из дома выгнал, живёт она сейчас в летней кухне, воет целыми днями. Справедливость ты нашла. А легче кому стало?
Катя долго смотрела на меня. Потом молча села в машину и уехала.
Живу теперь через забор от пустого дома. Дом стоит, травой зарастает. Ивана Серёжа в санаторий увёз на Катины деньги. Раиса почернела вся, в автолавку ходит огородами, чтобы людям в глаза не смотреть.
А я вот всё думаю про эту тетрадь. Спалила бы Катя её в печке, никто бы ничего не узнал. Бабку бы святой считали, на могилу б ходили убираться. А теперь там крапива в человеческий рост.
А вы бы стали позорить родную кровь при всей деревне ради чужой старой правды?