Апельсины лежали на столе горкой, пять штук, она купила их вчера на рынке, потому что Дима — сын — любил чистить кожуру по спирали, не отрывая, и потом раскладывал её на подоконнике сушиться, хотя зачем она ему сушёная, никто не знал. Марина стояла у плиты, мешала овсянку, и краем глаза смотрела, как сын катает один апельсин по столу, как мячик.
— Да хватит уже на моей шее сидеть, свесив ножки! Тебе давно пора идти на работу! А сына — в садик! — заявил муж, появившись в дверях кухни в одном носке, второй он держал в руке, как будто собирался кого-то ударить им.
Марина не обернулась. Она досчитала до пяти, как учила её когда-то бабушка — не вслух, а про себя, чтобы слова не выскочили раньше времени и не наговорили лишнего.
— Доброе утро, Слав, — сказала она.
— Я серьёзно. — Слава сел за стол, бросил носок на стул, не на ногу. — Сколько можно. Диме через месяц три года, к другим детям уже пора, мать моя в его возрасте меня в сад сдала, и ничего, выжил.
— Ты говорил, в три с половиной.
— Без разницы. Нам нужно сейчас. Группу набирают, я узнавал, в восемьдесят пятый садик, рядом с моей работой, могу подкидывать по утрам.
Дима поднял голову от апельсина.
— Я не хочу в садик, — сказал он спокойно, как о погоде.
— Тебя не спрашивают, — буркнул Слава, не глядя на сына, и потянулся за хлебом.
Марина поставила тарелку с овсянкой перед мужем, потом перед сыном, и только после этого налила себе чай. Руки у неё не дрожали, она это отметила про себя с каким-то странным удовлетворением, как будто дрожь была бы предательством, а спокойствие — победой, хоть и непонятно над кем.
— Я тебе вчера говорила, что мне предложили заказ, — сказала она, садясь. — Большой. Каталог для мебельной фабрики, тридцать страниц, фотографии, тексты. Две недели работы, оплата сразу.
— Заказ — это не работа, Марина. Заказ — это сегодня есть, завтра нет. Мне нужно, чтобы у тебя была настоящая работа, понимаешь? Стаж, зарплата каждое число, чтобы я мог сказать на работе — у меня жена работает, а не сидит дома и пишет тексты про диваны.
— А что, тебе перед кем-то стыдно?
Слава хмыкнул, отломил кусок хлеба, начал жевать, и только потом ответил, прожевав:
— Мне не стыдно. Мне обидно. Я один тащу, понимаешь? Один. Ипотека, машина, Диме потом в школу — форма, рюкзак, кружки эти ваши. А ты сидишь дома, текстики свои пишешь, и говоришь — это работа.
— Это работа, Слав. Я зарабатываю.
— Сколько ты в прошлом месяце принесла?
Марина помолчала. Сумма была — она знала её точно, до рубля, потому что вела таблицу, как и всегда, — но называть её вслух при Диме, который доедал кашу и делал вид, что не слушает, хотя слушал, конечно, слушал, не хотелось.
— Тридцать восемь тысяч.
— А моя зарплата сколько?
— Слав, я знаю твою зарплату.
— Сто двадцать. Сто двадцать тысяч, Марина. И вот скажи мне честно — это похоже на партнёрство? Это похоже на то, что мы вдвоём тянем дом?
— У нас разные роли. Я с Димой, ты — на работе. Так мы договаривались.
— Мы договаривались, когда он родился. Сейчас ему три. Три, Марина. Он не лежит в кроватке, он бегает, он разговаривает, ему садик нужен, ему дети нужны, а не мама круглые сутки.
Дима, услышав своё имя третий раз за минуту, отложил ложку.
— Я не пойду в садик, — повторил он, и на этот раз в голосе появилась нотка, которую Марина знала хорошо — предвестник слёз, ещё не сами слёзы, но их возможное начало.
— Дим, иди в комнату, поиграй, — сказала Марина мягко.
— Нет, пусть слушает, — вмешался Слава. — Пусть знает, что у нас в семье взрослые разговоры, а не сказки про колобка с утра до вечера.
— Слава.
— Что — Слава? Я не сказал ничего плохого. Я говорю правду. — Он встал, отнёс тарелку в раковину, хотя обычно оставлял её на столе, и Марина поняла: это жест, демонстрация, смотрите, я хотя бы тарелку убираю, а кто-то целыми днями ничего не делает.
— Я работаю с шести утра, Слав, когда ты ещё спишь. Я встаю, пишу тексты, пока Дима спит, потом я с ним весь день — готовлю, гуляю, занимаюсь, вечером, когда ты приходишь и садишься в телефон, я снова пишу. Это работа. Просто она не выглядит как твоя.
— Вот именно — не выглядит. Я хочу, чтобы выглядела. Хочу, чтобы у тебя был начальник, оклад, выходные, как у нормального человека.
— А у меня клиенты вместо начальника. И я сама себе выходные назначаю.
— Мне тоже хочется выходной от этого всего, потому что я устал, — сказал Слава, надевая второй носок, стоя на одной ноге у двери, и это выглядело так нелепо, что Марина почти улыбнулась, но не позволила себе.
— Я подумаю про садик, — сказала она, просто чтобы закончить.
— Не думай. Звони сегодня. Восемьдесят пятый, спроси про группу трехлеток, скажи — Дмитрий Краснов, год рождения, номер очереди у тебя в телефоне, надо просто назвать.
Он ушёл, дверь хлопнула не специально громко, но и не тихо, ровно так, как хлопает дверь у человека, который считает себя правым.
Марина сидела ещё минуту, глядя на недопитый чай. Дима подошёл, прижался к её ноге.
— Мам, я правда не хочу в садик.
— Я знаю, малыш.
— Вчера тётя Лена сказала, в садиках дети плачут весь день.
— Тётя Лена много чего говорит. — Марина погладила его по голове. — Иди собирай игрушки, мы погуляем.
Она не стала звонить в восемьдесят пятый садик в тот день. Вместо этого она открыла ноутбук, написала клиенту с мебельной фабрики, что берёт заказ, и до обеда успела сделать план каталога — структуру, разделы, примерные заголовки. Работа спорилась легко, как всегда, когда злость превращалась в топливо, а не в слова.
Вечером, когда Дима уже спал, Слава пришёл позже обычного, от него пахло — не сильно, но заметно — пивом, и Марина, которая раскладывала бельё, спросила, не оборачиваясь:
— Задержался?
— С Артёмом сидели, обсуждали один вопрос рабочий. — Он сел на край кровати, расшнуровывал ботинки долго, как будто это было самое сложное дело за день. — Ты звонила в садик?
— Нет.
— Марина.
— Я взяла заказ. Каталог. Начну завтра вплотную.
— Я тебе не про заказ говорю. Я про садик.
— Я услышала тебя утром, Слав. Я подумаю.
— Что значит подумаю? Я уже всё решил, чего тут думать.
Марина положила сложенную футболку на стопку, медленно, аккуратно расправляя края, и только потом подняла глаза.
— Ты решил. А я — мать этого ребёнка, и я думаю, что три года — рановато для сада, особенно для такого ребенка, как Дима, который до сих пор плохо спит без меня в комнате.
— Это потому что ты его приучила. Если бы отдала раньше, он бы привык.
— Может быть. А может, ему просто нужно ещё немного времени.
— У тебя всегда найдётся причина, почему не сейчас. В год хотели отдать в частный садик — рано, в два — опять рано, теперь и в три — рано. Когда будет не рано, Марина? Когда ему станет восемнадцать?
— Слав, я не отказываюсь. Я говорю — дай мне подумать, поговорить со специалистом, может, психологом, прежде чем отдавать в группу, где двадцать пять детей и две воспитательницы.
— Психолог — это деньги.
— В нашей поликлинике бесплатный есть, я узнавала.
— Вот видишь, ты уже узнавала про психолога, а про садик — нет.
Марина хотела сказать что-то резкое, почувствовала, как слова собираются во рту, тёплые, готовые, но вместо этого взяла стопку белья и пошла в шкаф, и пока шла, досчитала до пяти.
— Хорошо, — сказала она, вернувшись. — Я позвоню завтра. Узнаю про очередь, про условия. Но решение мы примем вместе, когда у нас будет вся информация. Не просто потому что тебе обидно перед коллегами.
— Мне не обидно перед коллегами, — Слава повысил голос. — Мне обидно, что я единственный, кто работает в этой семье, а потом прихожу домой и слышу, что я какой-то неправильный, потому что хочу, чтобы моя жена тоже что-то приносила в дом, кроме текстов про диваны и кресла.
— Я приношу тридцать восемь тысяч.
— Это не работа, это хобби с доходом.
Марина почувствовала, как что-то внутри сжалось — не от обиды, а от усталости, той самой, которая накапливается не за день, а за месяцы одинаковых разговоров, идущих по кругу, как лошадь на привязи вокруг столба.
— Знаешь что, — сказала она тихо. — Давай не сегодня. Я устала, у меня заказ, мне рано вставать.
— Конечно, давай не сегодня. У тебя всегда не сегодня.
Он лёг, повернулся к стене, и через десять минут она услышала его дыхание — глубокое, ровное, дыхание человека, который сказал всё, что хотел, и теперь спокоен. А она лежала и смотрела в потолок, и считала уже не до пяти, а просто считала, без причины, потому что счёт занимал голову, а голову нужно было чем-то занять, чтобы не думать.
***
Утром Марина позвонила в восемьдесят пятый садик. Заведующая, женщина с усталым, но добрым голосом, рассказала про группу: двадцать два ребёнка, две воспитательницы и помощник воспитателя, адаптация постепенная, сначала на два часа, потом на полдня, потом полный день, через две-три недели обычно привыкают, бывают исключения.
— А бывает, что не привыкают совсем? — спросила Марина.
— Бывает, — честно сказала заведующая. — Редко, но бывает. Тогда лучше забрать на полгода, и попробовать позже.
Марина записала это всё в блокнот, который держала рядом с компьютером, между списком дел по каталогу и списком продуктов. Запись про садик она сделала отдельной строкой, и долго смотрела на неё, прежде чем закрыть блокнот.
Днём она гуляла с Димой в парке. Он собирал шишки, складывал их в карман куртки, потом доставал и снова складывал, как будто проверял, не сбежали ли.
— Мам, а в садике есть парк?
— Нет, малыш. Наверное, есть площадка.
— А ты там будешь?
— Нет, в саду ты будешь без меня, с воспитательницами.
Дима остановился, посмотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде было что-то такое прямое и честное, что Марина почувствовала, как у неё перехватило горло.
— Я не хочу без тебя.
— Я знаю. — Она присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с ним. — Но иногда взрослые должны делать то, что нужно, даже если не хочется. Я буду ходить на работу, хоть мне иногда тоже не хочется. И ты будешь ходить в сад, и тебе там, может, понравится, заведутся друзья.
— А если не понравится?
— Тогда мы поговорим об этом. Хорошо?
Дима кивнул, не очень уверенно, и снова занялся шишками.
Вечером, когда Слава пришёл с работы, Марина уже накрыла стол, и атмосфера была чуть более мирной, чем накануне — не потому что что-то разрешилось, а потому что оба, кажется, устали воевать.
— Звонила в садик, — сказала Марина, разливая суп.
— И?
— Группа набирается, очередь у нас подходящая, заведующая говорит, можем оформляться с сентября.
— Сентябрь — это хорошо. — Слава кивнул, явно довольный. — Видишь, не так сложно было.
— Подожди, я не закончила. Адаптация постепенная, две-три недели, иногда дети не привыкают совсем, и тогда советуют забрать на полгода.
— Ну это редкие случаи, я думаю, Дима нормально привыкнет, он у нас общительный.
— Он общительный со мной и с бабушкой. С чужими людьми он первые полчаса молчит и прячется за мою ногу.
— Это потому что ты его не социализируешь. Сидите дома вдвоём целыми днями.
— Мы гуляем каждый день, ходим на детскую площадку, в библиотеку на занятия по средам.
— Этого мало.
Марина положила ложку, посмотрела на мужа долгим взглядом.
— Слав, я согласна с тем, что Диме нужен садик. Рано или поздно. Но я хочу сделать это правильно — не потому что тебе хочется быть, как все, а потому что это нужно ребёнку и мне в подходящий момент.
— А когда подходящий момент, по-твоему?
— Может, после Нового года. Дать ему ещё подрасти, окрепнуть, мне закончить пару проектов, накопить немного денег на случай, если первое время будет сложная адаптация и придётся часто сидеть с ним дома, отказываясь от заказов.
— После Нового года — это ещё полгода. Ты издеваешься?
— Я не издеваюсь. Я предлагаю реальный срок.
— Знаешь что, Марина, мне кажется, дело не в Диме и не в адаптации. Дело в том, что тебе самой не хочется ничего менять. Тебе удобно сидеть дома, писать свои тексты, когда вздумается, и говорить, что это работа.
Слова ударили — не потому что были неожиданными, она слышала их в разных формулировках уже не первый месяц, а потому что в них была доля правды, которую Марина и сама иногда боялась признать. Ей действительно нравился этот ритм — без будильника на восемь утра, без начальника, без офиса, с возможностью весь день быть рядом с сыном. Но было ли это слабостью или просто другим способом жить — она не знала, и от этого незнания становилось только тяжелее.
— Может, и не хочется, — сказала она тихо. — Но это не значит, что я не работаю и что я плохая мать, которая прячется от реальности.
— Я не говорил, что ты плохая мать.
— Ты подразумевал.
— Я не подразумевал, я говорю, что нужно меняться, всем нужно меняться, я тоже не в восторге каждое утро вставать в шесть, ехать через весь город, сидеть на совещаниях, которые ничего не решают, слушать, как Петрович орёт на всех, потому что у него опять план не выполнен. Я тоже устал, Марина, но я делаю, потому что так надо.
— И я делаю, что надо.
— Делай по-другому.
Дима, сидевший за столом и до этого тихо доедавший суп, вдруг громко всхлипнул. Оба родителя обернулись.
— Вы опять ругаетесь, — сказал он, и слёзы уже текли по щекам, не сильно, но непрерывно.
— Мы не ругаемся, малыш, — сказала Марина, обнимая его, — мы просто разговариваем, взрослые иногда говорят громко, когда обсуждают важное.
— Вы каждый день так разговариваете.
Слава отвёл взгляд, постучал пальцами по столу, и Марина увидела на его лице что-то похожее на стыд, мелькнувшее и тут же спрятанное за обычной хмуростью.
— Дим, иди посмотри мультик, я доем и приду к тебе, — сказал он, неожиданно мягко.
Дима, всхлипывая, ушёл в комнату, и на кухне стало тихо, только тикали часы над холодильником, подаренные на свадьбу матерью Славы, которые никто не любил, но и не выбрасывал.
— Так нельзя, — сказала Марина первой. — При нём.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
Слава молчал долго, крутил в руках салфетку, мял её, разворачивал, снова мял.
— Я не знаю, Марина. Я прихожу домой, и у меня нет сил, и я вижу — ты тоже устала, дом тоже не убран до конца, ужин — да, ужин хороший, но я не вижу... — он замолчал, подбирая слово, — не вижу прогресса. Каждый день одно и то же, и я начинаю срываться, потому что мне кажется, что мы стоим на месте, а должны идти куда-то.
— Куда?
— Не знаю. Вперёд. Квартиру побольше, машину поновее, Диму в хорошую школу, может лицей, тебе — нормальную работу с перспективами, а не тексты про диваны.
— А что, если мне не нужна квартира побольше? Что, если мне нужно, чтобы вечером, когда ты приходишь, мы садились и разговаривали не про садик и не про деньги, а просто разговаривали?
— Я не умею просто разговаривать, Марина. Меня так не учили.
Это была, возможно, самая честная фраза, которую Марина услышала от него за последний год, и она не сразу нашла, что ответить.
— Может, стоит научиться, — сказала она наконец. — Вместе.
Слава кивнул, не глядя на неё, и встал убирать тарелки — снова, второй раз за два дня, и Марина подумала, что это, наверное, тоже его способ говорить, когда слова не получаются.
***
Следующие дни прошли спокойнее. Слава не поднимал тему садика, Марина работала над каталогом, присылала клиенту черновики, получала правки, переделывала. Дима по-прежнему собирал шишки и боялся сада, но боялся уже не так горячо — детский страх, как и детская радость, имеет короткую память, особенно если взрослые рядом не подливают масла в огонь напоминаниями.
В субботу позвонила свекровь, Антонина Павловна, и, как обычно, начала разговор без предисловий.
— Марина, ну что у вас там, в садик собираетесь?
— Собираемся, Антонина Павловна. С сентября, наверное.
— Наверное? А что тянуть-то? В моё время в год отдавали, и ничего, нормальные люди выросли.
— Время другое было, Антонина Павловна.
— Время всегда одно — день да ночь, сутки прочь. Просто вы, молодёжь, придумали себе психологию эту всю, привязанность, адаптацию. А раньше просто отдавали, и всё, и дети не хуже росли.
Марина, прижимая трубку плечом, чистила картошку и старалась дышать ровно.
— Может, и не хуже, но мне важно, чтобы Диме было хорошо именно сейчас, а не просто, чтобы он выжил.
— Ой, ну вы все теперь такие нежные. Слава мне говорил, ты всё работу настоящую найти не хочешь, сидишь дома.
Марина остановилась, нож замер над картофелиной.
— Слава вам так сказал?
— Ну а что, неправда? Он мужчина, но ему тоже тяжело, ему обидно, что один пашет.
— Антонина Павловна, у меня заказы, я зарабатываю.
— Заказы — это несерьёзно, Марина, ты пойми. Вот у меня соседка молодая, Валентина, тоже всё фотографировала что-то, продавала вязаные носки, а потом устроилась на завод, и зарплата, и стаж, и пенсия будет нормальная. А с твоими заказами что на пенсии будет?
— До пенсии ещё далеко.
— Время пролетит, не заметишь.
Разговор закончился ничем, как обычно заканчивались разговоры со свекровью — не выводом, а просто истощением сил у одной из сторон. Марина положила трубку и долго стояла у окна, глядя на двор, где соседский кот вальяжно переходил дорогу, не торопясь, как будто точно знал, что машины подождут.
Когда Слава вернулся с футбола — он играл по субботам с такими же, как он, мужчинами за тридцать пять, которые называли это «футбол», хотя больше напоминало ходьбу с мячом, — Марина спросила прямо:
— Ты маме сказал, что я не хочу искать настоящую работу?
Слава, развязывая шнурки кроссовок, замер на секунду.
— Я не говорил «не хочешь». Я сказал, что мы обсуждаем этот вопрос.
— Она сказала — «сидишь дома», «несерьёзно».
— Ну ты же знаешь маму, она всегда всё своими словами пересказывает.
— Слав, мне неприятно, что ты обсуждаешь наши проблемы с мамой так, как будто я в чём-то виновата, а ты — пострадавшая сторона.
— Я тебя не делал виноватой. Я просто разговаривал с матерью, она спросила, я ответил.
— Ты мог ответить по-другому. Мог сказать — у нас всё нормально, Марина зарабатывает, мы решаем вопросы вместе.
— А мы решаем вместе?
Этот вопрос повис в воздухе, потому что оба знали ответ, и оба не хотели его произносить.
— Давай так, — сказала Марина после паузы. — Пока у Димы в саду будет адаптация, я возьму ещё один-два новых заказа, чтобы доход был стабильнее, может быть, найду клиентов на долгое обслуживание, не разовые тексты, а постоянное ведение блога, например. Это будет похоже на работу с регулярным доходом, но без офиса. А ты — перестанешь говорить маме и коллегам, что я сижу дома просто так.
— Хорошо, — вдруг сказал Слава. — Хорошо, давай так.
— И про садик. Я согласна на сентябрь, как и сказала. Но если адаптация будет тяжёлой, мы не давим, не заставляем его рыдать каждое утро, а ищем другое решение — может, неполный день, может, няню на пару месяцев, может, перенос на полгода.
— Договорились.
Они пожали руки — глупый, немного смешной жест для супругов, но именно он, кажется, сделал договорённость настоящей, более настоящей, чем простое «хорошо» или кивок.
***
Лето прошло в подготовке. Марина действительно нашла двух новых клиентов — небольшую сеть кофеен, для которой вела соцсети и писала посты, и стоматологическую клинику, которой делала блог на сайте. Доход вырос, не критически, но заметно, и впервые за долгое время Марина почувствовала, что цифра в её таблице перестала быть источником стыда.
Дима готовился к садику по-своему — рассматривал картинки в книжке про детский сад, которую купила Марина, спрашивал, что такое «дневной сон» и почему нужно спать днём, если не хочется.
— Просто иногда взрослые думают, что детям нужно отдыхать, даже если детям кажется, что не нужно, — объяснила Марина.
— А ты спишь днём?
— Нет, я взрослая.
— А почему взрослым не нужно спать днём, а детям нужно?
На этот вопрос у Марины не нашлось хорошего ответа, и она просто сказала, что не знает, и предложила пойти за мороженым, что Дима счёл вполне достаточным разрешением вопроса.
В августе, недели за две до первого визита в ясли, Слава неожиданно предложил:
— Может, я возьму отпуск на эту неделю, когда у него адаптация начинается? Будем вдвоём забирать пораньше первое время, чтобы не только ты с этим разбиралась.
Марина посмотрела на него с удивлением, которое, видимо, отразилось на лице слишком явно, потому что Слава нахмурился.
— Что, удивлена, что я могу помочь?
— Нет, приятно удивлена. Спасибо.
— Я не злодей, Марина. Я просто не умею иначе говорить о том, что меня беспокоит, кроме как через раздражение. У меня в семье так было — отец орал, мать молчала, и я не видел других моделей.
— Может, стоит научиться новой модели. Раз уж сын будет смотреть на нас.
— Может, стоит, — согласился Слава, и в этом «может» было больше надежды, чем во всех предыдущих разговорах вместе взятых.
Первое сентября выдалось солнечным, неожиданно тёплым для начала осени. Дима, одетый в новую курточку, которую выбирал сам — синюю, с динозавром на кармане, — держал Марину за одну руку, а Славу за другую, и они вместе шли к восемьдесят пятому садику, мимо клёнов, которые ещё не пожелтели, но уже устали от лета.
У ворот садика собралась толпа таких же родителей с такими же настороженными детьми. Воспитательница, молодая женщина с добрым лицом и громким, но не резким голосом, читала фамилии, и когда назвала «Краснов», Дима крепче сжал руку Марины.
— Я не хочу, — прошептал он.
Марина присела, посмотрела ему в глаза.
— Я знаю, малыш. Это нормально — не хотеть и всё равно пойти. Я буду здесь, рядом, на скамейке, целых два часа. А потом мы пойдём за мороженым, и ты мне расскажешь всё-всё, что было.
— А если будет плохо?
— Тогда мы поговорим, и решим, что делать. Я тебя слышу, Дим, всегда.
Дима кивнул, неуверенно, всё ещё держась за её руку, но уже не так крепко. Слава присел рядом, неловко, потому что давно не делал этого, его колени затрещали, и сказал просто:
— Я тоже буду рядом, сынок. Мы оба будем.
Воспитательница протянула руку, и Дима, бросив последний взгляд на родителей, отпустил руку матери и взял протянутую ладонь чужой женщины — медленно, как переходят мост, проверяя, выдержит ли он.
Дверь садика закрылась. Марина и Слава остались на улице, не зная, куда девать руки, которые ещё секунду назад держали что-то важное.
— Ну вот, — сказал Слава.
— Ну вот, — повторила Марина.
Они сели на скамейку у входа, не сговариваясь, и просидели там, наверное, минут двадцать, не разговаривая, просто слушая, как за оградой садика что-то происходит — крики, плач, чей-то смех, обрывки слов, но невозможно было разобрать голоса конкретных детей.
— Слав, — сказала Марина наконец, — а если он там будет плакать?
— Тогда мы заберём его раньше. Заведующая же сказала, можно.
— А если ему будет нравиться, и он не захочет идти со мной домой?
Слава рассмеялся, неожиданно легко.
— Тогда хотя бы поймём, что не зря отдали.
Марина улыбнулась, впервые за это утро по-настоящему, не для вида.
— Знаешь, — сказала она, — мне кажется, я тоже немного как Дима сейчас. Боюсь нового, не знаю, понравится или нет, держусь за старое, хоть оно и неудобное.
— В смысле?
— В смысле — мне самой нужно решить, чего я хочу. Не потому что ты сказал, не потому что мама твоя сказала. А потому что я сама поняла.
— И чего ты хочешь?
Марина посмотрела на ограду садика, за которой скрылся сын, потом на телефон, где в заметках был список новых клиентов и план статей на неделю, потом на мужа, который сидел рядом, непривычно тихий, без раздражения в голосе.
— Не знаю ещё, — сказала она честно. — Но кажется, начинаю понимать.
Они посидели ещё немного, потом Слава предложил сходить за кофе в киоск через дорогу, и они пошли, оставив скамейку пустой, а вопрос — открытым, как дверь, которая ещё не решила, в какую сторону распахнуться: внутрь или наружу.