Я вошла в квартиру в половине восьмого утра.
Три дня не была дома. Три дня в больнице, потом в морге, потом снова в больнице — оформляла бумаги. Мама умерла в среду ночью. Я не спала с вторника.
Дмитрий встретил меня в коридоре. Что-то сказал — про соболезнования, про то что надо поесть. Я не слышала. Прошла мимо него в комнату.
Остановилась у порога.
Диван стоял у другой стены. Мой письменный стол — тот, за которым я работала двенадцать лет — исчез. На его месте стояла этажерка с фарфоровыми статуэтками. Я таких статуэток никогда не покупала.
Повернулась. Посмотрела на мужа.
— Мама помогла, — сказал он. — Пока ты была у Людмилы Ивановны. Говорит, давно хотела разобраться с планировкой.
Я не ответила. Прошла на кухню. Села.
За окном начинался апрель. Во дворе дети кричали что-то весёлое. Голуби клевали хлеб у мусорных баков.
Я думала: мама умерла позавчера. А здесь переставляли мебель.
* * *
Валентина появилась в нашей жизни по-настоящему три года назад, когда у неё стало плохо с давлением.
До этого она жила в Подольске и приезжала на праздники. Сидела во главе стола, раскладывала всем еду и рассказывала, как правильно варить холодец. Я улыбалась и кивала. Мне было несложно.
Потом у неё случился гипертонический криз. Дмитрий съездил, привёз её на две недели — «пока не восстановится». Через две недели она не уехала. Через месяц он сделал ей дубликат ключей.
— Она же одна, — сказал он, когда я спросила. — Мало ли что.
Я думала — он прав. Пожилой человек, давление скачет, одна в квартире. Я бы сама не простила себе, если бы что-то случилось.
Она стала приходить в будни, пока мы на работе. Сначала просто — сварить суп, протереть пыль. Потом я начала замечать, что вещи лежат не там где я их оставила. Полотенца перевешены. Специи переставлены. Однажды она выбросила мою старую разделочную доску — «трухлявая, я новую купила».
Я сказала Дмитрию. Он пожал плечами.
— Она старается. Не замечай.
* * *
Мама заболела в феврале.
Инсульт. Районная больница в Люблино, третий этаж, палата на шесть человек. Я моталась туда каждый день после работы. Домой возвращалась к десяти, иногда к одиннадцати. Готовить не было сил. Дмитрий разогревал что-то из холодильника, молчал.
Валентина в те недели приходила чаще.
Однажды вечером я вернулась раньше обычного. Они сидели с Дмитрием на кухне, пили чай. Я зашла, поставила сумку. Валентина посмотрела на меня и сказала:
— Марина, ты совсем извелась. Худая стала. Нехорошо так убиваться.
— Мама в больнице, — сказала я.
— Ну так она уже в возрасте. Это жизнь.
Дмитрий поднял глаза от кружки. Посмотрел на меня — с таким выражением, будто просил не начинать.
Я взяла яблоко и ушла в комнату.
Легла на кровать. Смотрела в потолок. За стеной они разговаривали — я слышала её голос, размеренный, спокойный, и его короткие ответы. Слов не разбирала. Думала о маме — как она лежала сегодня, повернувшись к стене, и не ответила когда я её окликнула.
— Марина! — Валентина открыла дверь без стука. — Ты бы поела нормально. Я суп сварила.
— Спасибо, не хочу.
— Зря. Желудок запустить — потом не восстановишь.
— Валентина Семёновна, я устала.
Она помолчала секунду.
— Я понимаю. Только себя не забывай. Дима тоже нервничает. Ему тяжело на тебя смотреть.
Дверь закрылась.
Я лежала и думала: Диме тяжело на меня смотреть. Моя мама умирает, а Диме тяжело смотреть.
Встала. Пошла на кухню. Налила воды.
Дмитрий зашёл следом.
— Она беспокоится, — сказал он. — Не принимай близко.
— Дима. Моя мама не встаёт. Она не говорит. Я езжу туда каждый день. Мне не нужно чтобы твоя мать объясняла мне про желудок.
— Я понимаю.
— Нет. Не понимаешь.
Он поставил кружку в мойку и вышел. Разговор был окончен.
Через четыре дня маме стало хуже. Я взяла три дня за свой счёт и осталась в больнице. Ночевала на стуле рядом с кроватью. В среду в два ночи её не стало.
* * *
Моего письменного стола не было нигде.
Я обошла квартиру — медленно, как будто в чужом месте. В спальне переставлена тумбочка. В прихожей — другой коврик, бежевый в цветочек, я таких не переношу. В большой комнате на подоконнике стояли три горшка с геранью.
Герань я не люблю с детства. Мама знала. Никогда не заводила.
Я остановилась у окна. Смотрела на эту герань. За стеклом апрельское солнце, во дворе качели, мусоровоз гудел на выезде. Пахло в квартире чем-то чужим — не то освежителем, не то её духами.
Три дня я не была дома.
Три дня — и мой дом исчез.
Пришёл Дмитрий. Встал в дверях.
— Марина, ты бы легла поспала.
— Где мой стол?
— Мама сказала, он занимал место. Отдали соседям снизу. Андрею.
Я обернулась. Посмотрела на него.
— Отдали Андрею.
— Он давно просил. Мама договорилась пока ты…
— Пока я хоронила маму, — сказала я. — Договорилась.
Он молчал.
— Дима. Я уехала в больницу во вторник. Вернулась сегодня. За эти три дня твоя мать переставила мебель, выбросила мой стол и повесила в прихожей чужой коврик. Пока у меня умирала мать.
— Она хотела помочь.
— Помочь.
— Марина…
— Позвони мастеру. Поменяем замок.
Он не сразу понял.
— Что?
— Замок. Сегодня. Я не хочу чтобы в моей квартире кто-то ходил пока меня нет.
— Это моя мать.
— Я знаю кто это.
* * *
Дмитрий не вызвал мастера.
Я вызвала сама. Нашла в интернете, позвонила, договорилась на пять вечера. Мастер пришёл, поменял замок за сорок минут. Я заплатила три тысячи двести рублей. Новые ключи — два комплекта — положила в ящик тумбочки. Один отдала Дмитрию. Второй оставила себе.
Валентине не отдала.
Вечером был скандал. Дмитрий говорил про неуважение, про то что она пожилой человек, про то что я всегда её недолюбливала. Я сидела за кухонным столом и слушала.
— Ответь мне, — сказал он под конец. — Ты вообще понимаешь что ты делаешь?
— Понимаю, — сказала я. — Она ходила в нашу квартиру когда меня не было. Три года я молчала. Пока меня не было три дня — она переставила мебель и раздала мои вещи. Больше ключей у неё не будет.
— Она твоя свекровь!
— Да. И я три года её терпела. Считай, что лимит кончился.
Он ушёл в спальню. Хлопнул дверью.
Я осталась на кухне. За окном темнело. Налила чай — просто кипяток с пакетиком, больше не было сил ничего делать. Сидела и смотрела на кружку.
Думала о маме. О том как она приходила ко мне сюда — садилась вот на этот стул, просила «покажи чего нового купила». Никогда ничего не трогала без спроса. Никогда.
Геранью в комнате всё ещё пахло.
Я встала, зашла в большую комнату, взяла все три горшка и поставила их у входной двери.
Утром Дмитрий унесёт их матери. Или не унесёт. Это уже его дело.
Я вернулась на кухню. Допила чай. Помыла кружку.
Впервые за три дня было тихо.
А вы бы поменяли замок — или сначала поговорили бы с мужем?