Вода была ледяной, как сама смерть.
Лётчик Сергей Громов успел выдернуть ноги из кабины за секунду до того, как «мессер» прошил фюзеляж очередью. Самолёт клюнул носом, перевернулся и ушёл в чёрное море с глухим, чавкающим звуком. А он остался — один в солёной пучине, с простреленным плечом и комковатым парашютом, который тянул его ко дну, как якорь.
Он барахтался, захлёбывался, хватал ртом воздух — но волны накрывали с головой, и каждая следующая была тяжелее предыдущей. До берега — километры. Сил — почти нет. Сознание ускользало, сменялось тёплой, обманчивой дремотой, когда уже не хочется бороться, хочется просто закрыть глаза и провалиться вниз, в тишину.
«Господи, — прошептал он одними губами, — мама…»
И вдруг он почувствовал, что его кто-то схватил за воротник комбинезона. Рука — сильная, сухая, нечеловечески крепкая — рванула его вверх. Он вылетел из воды, как пробка, и увидел прямо перед собой старика.
Бородка клинышком, седая, глаза светлые-светлые, а в них — такая спокойная власть, что Сергей на миг забыл, что тонет.
— Держись за меня, сынок, — сказал старик просто, будто они сидели на кухне за чаем. — Не бойся. Берег уже рядом.
— Ты кто? — выдохнул лётчик, хватая его за плечо. — Откуда… здесь же никого…
— Я тут, — мягко ответил старик. — Я всегда тут, где нужен. Греби, не отставай.
Они плыли. Сергей греб одной рукой, другой вцепился в дедову шубу, и — странное дело — вода больше не казалась ледяной. Она стала тягучей, тёплой, как парное молоко. Старик рядом дышал ровно, не сбивался, а на лице его было выражение глубокой, всепонимающей печали.
Через полчаса ноги лётчика коснулись дна. Мелководье, галька, родной, пахнущий водорослями берег. Он упал на колени, кашляя и выплёвывая воду, а когда обернулся, чтобы поблагодарить спасителя — старика рядом не было. Только следы от мокрых ступней на песке уходили обратно в море и обрывались.
Его нашли рыбаки. Отогрели, переодели, забинтовали рану. Старший, дед Матвей, качал головой:
— Ну, парень, ты родился в рубашке. Как ты доплыл? Мы не видели, чтоб кто-то рядом был.
— Был дед, — хрипел Сергей, стуча зубами. — Старый такой, с бородкой… вывел меня.
Рыбаки переглянулись, но промолчали. Только дед Матвей перекрестился и сунул парню кружку с горячим чаем.
А когда стали снимать с него мокрое бельё, сшитое матерью из грубой солдатской фланели, Толик, самый молодой рыбак, нащупал в подкладке что-то твёрдое.
— Гляди, — сказал он. — Зашито.
Разрезали нитку. Выпал маленький медный медальон — потёртый, старый, с замочком. Сергей сжал его в ладони, открыл — и замер.
На крошечной иконке внутри был он. Тот самый дед. Седая бородка клинышком, светлые глаза, тёплая улыбка. Святитель Николай Чудотворец.
Руки у лётчика задрожали. Он вспомнил, как мать перед отправкой на фронт плакала на кухне, при свете керосиновой лампы, и иголка мелькала в её пальцах.
— Мам, что ты там зашиваешь? — спросил он тогда, стоя в дверях.
— Ничего, Серёженька, — ответила она, не оборачиваясь. — Так… оберег. Ты носи, не снимай. Мне просить будет некого, кроме Него. — Она кивнула на образок в углу. — Святитель Николай, он моряков спасает, лётчиков… всех, кто над водой. Прошу его за тебя каждую ночь.
Он тогда махнул рукой — ну мать, вечно со своими молитвами. А теперь он сжимал этот медальон, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с морской солью.
— Вернулся, мам… — шептал он, глядя на лик спасителя. — Вернулся я. Это он тебя услышал.
Через три месяца, уже в госпитале, он написал ей длинное письмо. О том, как тонул, как его вытащил старичок, как нашли медальон. И приписал в конце: «Мама, я всё понял. Ты просила за меня — и Бог дал. Теперь и я буду просить. Каждый день».
Он выжил. Дошёл до Победы. И каждый раз, когда его самолёт пересекал водную гладь, он касался груди — там, где нательная рубаха хранила маленький медный медальон с ликом Николая Угодника.
Поздно вечером 22 июня, в годовщину начала войны, он стоял у Волги. За спиной взрывались салюты, на воде играли огни. Он смотрел на тёмные волны и тихо говорил:
— Спасибо, дедушка. Спасибо, мама… За то, что молились. За то, что Россия выстояла. За то, что вы есть у нас — святые, невидимые, но такие родные…
Рыбаки тогда на берегу говорили: волна в ту ночь была светлой, будто кто-то шёл по воде. А медальон на груди у лётчика — горел тихим золотым светом.
И не погас никогда.