Она поставила чемодан прямо на мои тапки, даже не разулась, и замерла. Сумка сползла с плеча, а я стояла с полотенцем в руках и не могла вдохнуть.
Вода из крана всё лилась, заливала раковину, а я смотрела на неё. Похудела жутко. Волосы короткие, чужие, и этот синяк на скуле, который она попыталась спрятать за воротником.
– Ну здравствуй, мам.
Голос хриплый, надтреснутый. Будто она не спала неделю. Или плакала всю дорогу.
Я вытерла руки о футболку, медленно, чтобы не закричать. Не разреветься. Пять лет. Пять лет, как она швырнула мне в лицо: «Лучше бы у меня вообще матери не было» — и хлопнула дверью так, что штукатурка посыпалась.
Я тогда налила полную кружку валерьянки и сидела на кухне до рассвета. Смотрела на часы, прислушивалась к лифту. Думала — вернётся. Остынет и вернётся. Не вернулась.
Звонила ей неделями — сбрасывала. Потом и вовсе абонент стал недоступен. Её подруги мялись в трубку: уехала, с мужчиной, в Питер. Я не верила. Вглядывалась в лицо каждой высокой брюнетки в метро, в очереди, на рынке. Сердце ёкало и падало.
А теперь вот она. В моей прихожей. С чужим, измученным лицом и старым чемоданом, на котором ещё наклейка из моего санатория.
– Чай будешь?
Больше ничего не смогла выдавить. Она усмехнулась невесело и прошла на кухню. Села на своё место у окна, машинально нащупала подушку с вышитым зайцем. Я не убирала её. Ждала.
Я сыпала заварку и чувствовала, как дрожат руки. Столько лет репетировала этот разговор. За что? Почему? Как ты могла вычеркнуть меня на пять лет? А вышел шёпот:
– С лимоном?
– С лимоном.
Тишина. Только ложка бьётся о край чашки. Я смотрела на её пальцы. Колец нет. Того, с камушком, что он напялил ей, нет. Фаланги тонкие, прямо детские. Как в пятом классе, когда она сама тащила портфель и злилась на мою помощь.
Мы пили чай и молчали. Я боялась спугнуть. А она вдруг заговорила глухо, в чашку:
– Я вчера увидела вокзал. Наш. И меня будто током ударило.
Вокзал. Я провожала её в институт, поправляла воротник, совала шоколадку в карман. Она смеялась: «Мам, ну я уже взрослая». Поезд тронулся, а я бежала по перрону как дура, пока последний вагон не скрылся. Тогда я ещё не знала, что через полгода появится Денис. И всё рухнет.
Он был старше, красивый, с деньгами. Бизнес, рассказывал. Она светилась так, что глаза слепли. А меня сразу током шибануло — неладное. Не знаю, как объяснить. Материнское. Я сказала ей один раз: «Дочка, не торопись, присмотрись». Всего один раз. Она взвилась: «Ты всегда всё портишь! Завидуешь, что я счастлива!»
Господи, да я молилась на её счастье. Каждую ночь, даже когда перестала верить во что-либо.
Она бросила учёбу, уехала с ним. Квартиры, золотые горы, а потом — долги, кредиты, чужие люди в доме. Мне тётя Галя рассказала, она заезжала к ним как-то. А дочь молчала. Отрезала.
А через год он её ударил. Первый раз. Она собрала вещи, ушла к подруге. Я ждала звонка. Каждый вздох в трубке принимала за её голос. Думала — ну сейчас. Сейчас.
Не позвонила. Вернулась к нему. Ещё на четыре года.
Вот этого я не могла понять. Как можно простить того, кто поднял на тебя руку? Я сидела ночами в пустой квартире и разговаривала с её фотографиями. Доченька, ну зачем ты так с собой?
Соседка твердила — плюнь, у неё своя жизнь. А я не могла. Знала, чувствовала — беда. Сердце выло каждый вечер.
И вот она. В моей старой футболке, которую нашла в шкафу. Поджала ноги на табурете и смотрит в тёмное окно. На шее — следы, будто пальцами давили. Я заметила, но смолчала.
– Ты прости меня, мам.
Сказала тихо-тихо, я еле расслышала сквозь шум воды в трубах.
Я не ответила. Не потому что гордость душила. А потому что горло перехватило спазмом. Я столько лет ждала этих слов, а когда услышала — поняла, что мне не нужны они. Мне просто нужно, чтобы она дышала. Рядом.
Я встала и пошла в спальню. Достала с верхней полки коробку. Там лежали её детские рисунки, билеты в цирк, заколка с божьей коровкой. И пухлый конверт. Я копила на её свадьбу, даже когда поняла, что он — пустота. Пять лет копила, с пенсии отрывала.
Протянула ей. Она открыла, глянула на купюры и закрыла лицо руками так, что побелели костяшки. Плечи затряслись.
– Не надо, мам. Не надо мне ничего.
А я села рядом и обняла её. Впервые за пять лет. От неё пахло табаком, чужими духами, больницей. Но под всем этим я уловила то родное, тёплое, что было в родильном доме, когда мне впервые положили её на грудь.
Мы сидели долго. Чай остыл, превратился в чёрную горечь. За окном темнело, фонарь мигал.
– Я насовсем, если можно.
Я кивнула, встала и пошла стелить ей постель. Ту самую, с синим покрывалом. Только наволочку взяла новую, из шкафа. Она пахнет лавандой.
Завтра я приготовлю её любимые сырники. И мы будем говорить. Или молчать. Это неважно.
Главное — в коридоре стоят её туфли. И она спит за стенкой, дышит.
А я сижу на кухне и смотрю на этот чёртов чемодан. И думаю — что он с ней делал, если она вернулась ко мне. Человеку, которого, вроде бы, ненавидела все эти годы.
