Дима застегивал куртку одной рукой, второй допивал остывший кофе и уже стоял в прихожей вполоборота к двери.
– Я сегодня поздно, - сказал он, не глядя на Ольгу. - По объекту опять все горит. Надо до выходных успеть закрыть, иначе в понедельник нас всех сожрут.
Оля в этот момент складывала в контейнер котлеты детям на ужин, параллельно слушая, как сын в комнате орет на сестру из-за фломастеров. На плите шумела каша, в раковине лежала гора посуды, а в телефоне мигал родительский чат с вопросом, кто принесет бумагу на поделки к осенней ярмарке.
– Угу, - сказала она. - Только напиши потом, если совсем поздно.
– Напишу.
Он наклонился поцеловать ее куда-то в висок, но вышло смазанно, мимо, как всегда в последние месяцы. Даже не поцелуй, а отметка присутствия. Потом хлопнула дверь.
Ольга постояла секунду с крышкой от контейнера в руке и подумала, что у него уже которую неделю все горит. Объекты, подрядчики, сметы, нервы. Домой он приходил с серым лицом, ел молча, иногда даже не доедал, говорил «голова кругом» и уходил в душ так, будто за дверью ванной можно побыть другим человеком.
На детей сил у него почти не оставалось. На нее - тем более. Если Ольга пыталась вечером начать хоть какой-то разговор не про хлеб, счета и «забери Машу в среду», он устало говорил: «Оль, не сейчас, правда».
Она верила. Раздражалась, обижалась, но верила, потому что взрослая жизнь вообще не очень праздничная штука. Люди устают, работают, притаскивают домой только остатки себя. И если все время делать из этого драму, никакой семьи не хватит.
***
После обеда в офисе Наташа из соседнего отдела заглянула к ней в кабинет с пластиковыми стаканчиками кофе и сказала:
– Слушай, мы тут решили чуть-чуть отметить. Клиент наконец подписал. Поехали с нами вечером на полчаса, а, посидим? Тут рядом, через два квартала.
Ольга подняла глаза от таблицы, где уже слипались цифры.
– Нет, я не могу. У меня дети, секция, дома ужин.
– Полчаса. Правда. Даже не полчаса - двадцать минут. Выпьешь бокал чего-нибудь безалкогольного, съешь салат и поедешь дальше быть идеальной матерью и примерной женой.
Ольга уже открыла рот, чтобы отказаться снова, и вдруг почувствовала такую усталость от собственного расписания, что махнула рукой.
– Ладно. Но реально ненадолго.
Вечером они поехали на двух машинах. Ресторан был стеклянный, новый, с теплыми лампами у входа и такими окнами, через которые видно сразу половину зала. Возле входа кто-то курил, швейцар лениво придерживал дверь паре с букетом, внутри мелькали официанты в черных рубашках. Ольга парковалась чуть в стороне и, поворачивая руль, машинально посмотрела в окно.
Сначала она даже не поняла, что именно видит. Просто знакомый профиль мужчины в светлой рубашке. Потом мозг сложил детали. Наклон головы. Рука на столе, часы. Это был Дима.
И напротив него сидела Кира.
Не просто знакомая женщина. Не просто кто-то из его работы. Кира. Та самая Кира, которая была у них дома на днях рождения детей, приносила пирог к чаю, сидела на их кухне, смеялась над Машиными танцами в платье, писала Ольге «ты героиня, как все успеваешь». Не близкая подруга, но своя. Из тех женщин, которых пускают в дом без задней мысли.
Ольга выключила двигатель. Мир вокруг как будто стал чуть тише. Наташа уже глушила мотор рядом, что-то искала в сумке, а Ольга сидела и смотрела вперед, не моргая.
– Ты чего? - спросила Наташа из соседней машины через приоткрытое окно.
– Сейчас.
Ольга открыла дверь и вышла. Ноги были как ватные, но тело уже шло само. Не в ресторан пока. Просто ближе. За стеклом было видно отлично.
Дима сидел не как человек с тяжелой неделей. Не как загнанный, измученный, выжатый муж, который дома говорит «не сейчас» и в восемь вечера уже устал жить.
Он сидел радостный, теплый. С лицом, которое Ольга давно не видела рядом с собой. Он что-то говорил Кире, чуть наклонившись вперед, и улыбался той мягкой, внимательной улыбкой, которой не бывает у случайных встреч. Кира слушала, касалась пальцами ножки бокала, потом потянулась через стол, и он взял ее руку. Нежно и аккуратно, как берут давно знакомое и нужное.
Ольга подошла еще ближе, остановилась у декоративной колонны у окна. Их было видно, ее - нет. Или ей так казалось...
Официант поставил на стол перед ними что-то горячее, Дима что-то сказал, и Кира засмеялась, прикрыв рот пальцами. Точно так же она смеялась у Ольги на кухне, когда Матвей влез под стол и объявил себя котом. Только тогда это был просто знакомый смех, а сейчас этот смех разрезал ей лицо изнутри.
Дима смотрел на Киру так, как давно не смотрел ни на кого дома. Не в одну точку, не поверх, не усталым скользящим взглядом. Он был весь там. Наклонялся, слушал, отвечал. Один раз протянул руку и поправил у нее прядь у виска. Ольга даже чуть отпрянула от окна, будто это движение могло ее обжечь.
И этого было достаточно. Не нужно было ни поцелуя, ни объятий. В этой руке, в этой пряди, в этом его лице было все. Привычность, близость. Та легкость, которой у него дома не было уже черт знает сколько.
Телефон завибрировал так резко, что она вздрогнула.
Тренер сына.
– Ольга Сергеевна, вы где? Мы сегодня пораньше закончили, Матвей вас ждет.
Мир не рухнул даже в эту секунду. Мир, как всегда, попросил сначала забрать ребенка.
– Да, я уже еду, - сказала она чужим голосом.
Она еще раз посмотрела через стекло. Дима что-то говорил, чуть поглаживая Кирины пальцы большим. Кира смотрела на него снизу вверх с таким выражением, от которого Ольге стало физически тошно. Не потому что это было вульгарно. Наоборот. Слишком спокойно. Так не смотрят на человека, с которым случайно выбрались поужинать.
Наташа уже стояла у входа и вопросительно смотрела на нее.
– Ты идешь?
– Нет. Не могу. Правда. Потом объясню.
– Что случилось?
Ольга обернулась к ней. Наверное, лицо у нее было такое, что Наташа сразу перестала спрашивать.
– Езжай, - только и сказала Ольга.
***
Она села за руль и только на светофоре поняла, что дышит коротко и часто, как после бега. До секции ехала на автомате. Забрала Матвея, выслушала его обиду на то, что все ушли раньше. Потом поехала за дочкой к подруге. Потом в магазин за молоком, потому что дома с утра оставалось полпакета. Потом домой. Мир шел по расписанию, и от этого было особенно страшно.
Пока она ехала по этим обычным маршрутам, ее муж сидел в ресторане с другой женщиной и выглядел там так, будто именно там у него настоящая жизнь.
Дома она жарила детям сырники и не чувствовала запаха. Матвей рассказывал, как у него почти получилось сесть на шпагат. Маша ныла, что в школе всем уже купили новые пеналы, а у нее «прошлогодний как у первоклассницы». Ольга кивала, доставала сметану, искала чистые носки, ставила чайник. Внутри при этом все орало одним длинным, беззвучным криком.
Больше всего ее добивала не сама картинка из ресторана. А то, что она была такой мирной, не как дешевый роман в темноте. Не как случайная пьяная глупость, они оба там сидели как люди, которым хорошо рядом... Пока она, Оля, бегала между секцией, магазином и плитой.
Дима вернулся почти в половине одиннадцатого. Открыл дверь тихо, как человек, который заранее знает: дома уже все спят и надо выглядеть уставшим.
Ольга сидела на кухне с ноутбуком, хотя уже полчаса смотрела в один и тот же пустой документ. Дети давно легли спать.
– Ты чего не спишь? - спросил он, снимая ботинки.
– Работу доделываю.
– М-м.
Он зашел на кухню, поцеловал ее в макушку. От него пахло не офисом, не пылью, не бумагой, не кофе из автомата. Духами, едой, улицей. И чем-то еще - довольным, расслабленным, чего не было в нем после настоящих тяжелых дней.
– Ну как? - спросила она спокойно. - Посидели?
– Ужасно. Голова квадратная. Начальство сошло с ума. Мы до последнего сверяли, потом еще с подрядчиком ругались. Честно, я думал, не доед до домау.
Он говорил уверенно, без пауз. Так, как говорят отрепетированную правду.
Ольга посмотрела на него. Живой, теплый, сытый, чуть уставший, но не тем серым, домашним изнеможением, которое он таскал последние месяцы. И именно это было невыносимо.
– Иди спать, - сказала она. - Поздно уже.
Он кивнул, налил себе воды и ушел в душ.
***
Она дождалась, пока он уснет. Лежала рядом, считала его дыхание, смотрела в потолок и думала, что если сейчас тронет его плечо, то, наверное, не выдержит и начнет бить. Не от ярости даже. От того, как все резко стало чужим.
Телефон лежал у него на тумбочке экраном вниз. Раньше Ольга никогда в него не лезла, просто потому что не жила в режиме проверки. Если начать жить в режиме проверки, брак уже все равно не тот.
Она взяла телефон осторожно. Код она знала. Не из слежки - просто знала, как знала его дату рождения, размер рубашек и нелюбовь к кинзе.
Экран вспыхнул слишком ярко. Она инстинктивно оглянулась на Диму. Он спал на боку, чуть приоткрыв рот, как спал всегда, когда был сильно уставший. И от этого сходства с обычным домашним человеком внутри стало почти невыносимо. Тот же человек, тот же рот, та же тумбочка, на которой стоял его стакан с водой.
И тот же человек час назад держал за руку другую женщину.
Переписку с Кирой она нашла почти сразу. Все было слишком просто. Имя. Обычный чат. Вверху сердечко не стояло, никаких смешных псевдонимов. Даже от этого стало еще противнее. Люди так расслабляются, когда давно привыкли.
Первые строчки, на которые она наткнулась, были сегодняшние.
«Спасибо за вечер. Я уже скучаю.»
«И я. Жалко, что так мало.»
«Ты дома?»
«Да. Все спят.»
Ольга перечитала три раза. Потом пролистнула выше.
«Мне с тобой так легко.»
«Ты сегодня опять был какой-то потухший в переписке. Она рядом была?»
«Да. Усталая пришла. Как обычно, все на нервах.»
«Мне жаль.»
«Не надо. С тобой я отдыхаю.»
Ольга закрыла глаза. Потом открыла снова и пошла еще выше.
Там были не намеки, не флирт в одну сторону... там была связь. «Скучаю». «Хочу тебя увидеть.» «Спасибо за вчера.» «Твой запах до сих пор на рубашке.» «Опять только днем, вечером не смогу.» «Для всех я на объекте.» «Я соскучилась по твоим рукам.»
Потом еще.
«Сегодня не могу, у Маши утренник.»
«Жалко. Я уже настроилась.»
«Постараюсь вырваться после обеда.»
«Ты сумасшедший.»
«С тобой да.»
Ольга почувствовала, как у нее холодеют пальцы. Маша. Утренник. Значит, он в тот день стоял с цветами в актовом зале, снимал дочку на телефон, а до этого или после этого уже жил в этой второй своей жизни, где было «я настроилась» и «с тобой да».
Она фотографировала экран на свой телефон быстро, почти деловито, пока внутри все разрывалось. Одно сообщение. Второе. Третье. Потом нашла переписку недельной давности. Потом двухнедельной. Потом голосовое от Киры, которое так и не решилась включить. Ей и текста хватило, чтобы понять: это не случайный ужин, не «эмоциональная ошибка» и не один раз. Это уже целая параллельная жизнь. С назначениями, скучанием, враньем, тайными окнами посреди дня и его этим «с тобой я отдыхаю».
Она листала дальше, и чем дальше уходила, тем больше ее начинало мутить от подробностей. Кира присылала фото кофе в картонном стаканчике: «Пью твой любимый без сахара и думаю о тебе». Он отвечал: «Не честно. Я теперь тоже хочу тебя».
Дальше было: «Сегодня не пиши после девяти, она дома и злая». Потом: «Вчера чуть не сорвался, хотел остаться у тебя». Потом: «Я иногда думаю, как было бы, если бы все было по-другому». Кира отвечала: «Не надо сейчас об этом, просто приходи, когда сможешь».
Ольга сидела в темноте кухни с его телефоном в руках и вдруг увидела весь этот последний год как грязную ткань, в которой уже давно шли разрывы, а она все подшивала снаружи. Его усталость, его холодность, эти бесконечные «не сейчас». То, как он стал уносить телефон в ванную. Как однажды сказал, что у него голова, и лег рано, а сам полночи переписывался под одеялом, думая, что она спит. Она тогда даже не стала смотреть.
Доверие казалось чем-то более взрослым, чем контроль. Теперь это доверие лежало перед ней в виде чужих сообщений, где ее называли «она».
Не жена. Не Оля. Она.
«Она что-то говорила?»
«Нет. Ей сейчас не до этого.»
Вот на этом месте Ольга положила телефон на стол и просто уткнулась лбом в ладони. Не от слез даже. От унижения. Ей не до этого. Конечно. У нее дети, работа, прививки, форма на физру, котлеты в контейнер, родительский чат. Ей не до этого. Очень удобно жить рядом с женщиной, которой всегда «не до этого».
Через минуту она снова взяла телефон. Нашла самое начало переписки. Весна. Сначала безобидно. Смешной мем. «Спасибо за совет по врачу.» «Ты как?» «Держусь.» Потом чаще... Потом теплее, потом длиннее. Потом «если хочешь, заеду». Потом уже без стука.
Телефон она положила обратно ровно так же, как взяла. Потом долго мыла руки, хотя не трогала ничего грязного.
***
Утром Дима вышел на кухню в старой футболке, с растрепанными волосами, сонный, обычный. Поставил чайник, потянулся за кружкой.
– Кофе будешь?
Ольга сидела за столом уже одетая, с убранными волосами, и смотрела на него так спокойно, что у него, кажется, что-то кольнуло внутри. Он замедлился.
– Что?
– Ну что, как вчера в офисе посидели? - спросила она почти ледяным голосом.
Он не моргнул.
– Да как... долго. Я же говорил. Документы, сметы, потом еще Николай Петрович прицепился, что цифры не сходятся. А что?
Вот этим «а что» он добил ее окончательно. Не рестораном уже. Не рукой Киры в своей ладони, а тем, что стоял сейчас босиком на их кухне и врал дальше, даже не морщась.
Ольга встала так резко, что стул ударился о плитку.
– Значит, в офисе у тебя был аврал? А руку ей ты тоже по производственной необходимости держал?
Он побледнел не сразу. На секунду в глазах было пустое непонимание, потом пришло узнавание, потом страх.
– Оля...
– Не Оля. Отвечай сейчас же. В ресторане у вас сметы сходились?
Он открыл рот, закрыл. Поставил кружку обратно на стол слишком аккуратно, как будто боялся резких движений.
– Ты... видела?
– Я их не по картам Таро вычислила, Дим. Я вас видела через стекло своими глазами. Радостных, теплых, очень занятых тяжелой рабочей неделей.
Он сел.
– Оль, послушай...
– Нет. Это ты сейчас послушаешь. Я вечером детей с секции забирала, форму им раскладывала и сырники жарила, пока ты там сидел веселый и нужный кому-то другому.
Он провел ладонью по лицу.
– Это не то...
– Только не смей говорить «это не то». Я еще и переписку вашу видела.
Он поднял голову так резко, будто его ударили.
Вот теперь вранье закончилось. По крайней мере, в прежнем виде.
Ольга взяла телефон и прямо при нем набрала Киру.
Та ответила не сразу. На четвертом гудке.
– Алло?
Голос у нее был обычный. Даже чуть сонный.
– Как ты вообще могла? - спросила Ольга.
Пауза.
– Оля...
– Не надо сейчас делать вид, что ты не понимаешь. Как ты могла сидеть за моим столом, знать моих детей, пить у меня чай, обнимать меня на дне рождения Маши и при этом спать с моим мужем???
На том конце стало тихо.
Потом Кира сказала очень тихо:
– Я хотела тебе сказать.
Ольга даже засмеялась. Коротко, страшно.
– Когда? После Нового года? Или когда вы бы уже решили, кто из вас сильнее устал от лжи?
– Все зашло слишком далеко, - пробормотала Кира. - Я сама не думала...
– Не смей. Не смей сейчас говорить мне про чувства, про «не думала» и «так получилось». Ты смотрела мне в лицо и спала с ним! Вот это получилось у тебя отлично.
– Оля, пожалуйста...
– Что пожалуйста? Что именно мне сейчас должно стать легче? От того, что тебе тоже тяжело?
Кира задышала в трубку чаще.
– Я не хотела так...
– А как ты хотела? Красиво? Чтоб я сама догадалась по вашей легкости в ресторане?
Ольга говорила все громче, уже не замечая, что Дима сидит напротив с белым лицом и руками, сцепленными между колен.
– Самое мерзкое даже не то, что ты с ним спала, Кира. Ты была в нашем доме и делала вид, что ты мне своя!
Она сбросила звонок первой. Просто дальше уже были бы только маты и вой.
Дети в этот момент вышли из комнаты. Маша сразу остановилась в дверях.
– Мам?
Ольга обернулась так резко, что сама испугалась своего лица.
– Одевайтесь. Поедем к бабушке.
– А почему? - спросил Матвей.
– Потому что так надо.
Она собирала их почти молча. Пижамы, зарядка от планшета, футболки... Дима один раз сказал:
– Может, не надо их сейчас...
Ольга обернулась к нему.
– Закрой рот.
Он замолчал.
В машине, когда дети уже сидели сзади и спорили из-за одной подушки, Ольга позвонила сестре.
– Люба.
– Оль? Ты чего?
И тут ее прорвало. Не красивыми слезами. Настоящим, злым, рваным плачем, от которого трудно говорить.
– Я их видела. Понимаешь? Их. В ресторане. И переписку видела. У меня все есть.
Люба сначала замолчала, потом очень тихо спросила:
– Кого их?
– Диму и Киру.
– Нет, подожди. Киру - Киру? Ту самую Киру?
– Да, Люба, ту самую. Которая детям книжки дарила и мне писала «держись, ты сильная».
Люба выдохнула так, будто ее саму ударили.
– Тварь.
– Оба, - сказала Ольга и снова заплакала.
– Ты где сейчас?
– К маме детей везу.
– Правильно. Слышишь меня? Правильно. Только не дай ему сейчас опять свернуть все в «ошибся», «запутался», «сам не знаю». Не дай.
– Я их видела, Люба. И переписку видела. Он ей пишет, что с ней отдыхает. Понимаешь? Отдыхает. А дома у него была только тяжелая неделя.
Люба уже говорила жестче, собраннее.
– Все. Дыши. Довези детей. Оставь у мамы.
У мамы Ольга держалась. Сказала только, что у них с Димой разговор и детям лучше побыть тут до завтра. Мама смотрела внимательно, но не лезла. Наверное, по глазам уже все поняла...
Когда дети ушли в комнату разбирать игрушки из старого ящика, мама тихо спросила:
– Он?
Ольга кивнула.
Мама закрыла глаза на секунду.
– Езжай, за нас тут не переживай, я справлюсь.
***
Домой Ольга возвращалась уже без спешки. Машина ехала сама, радио было выключено, и тишина стояла такая, что слышно было, как в сумке вибрирует телефон. Она не смотрела. Наверное, Люба. Наверное, Дима. Наверное, Кира. Все равно.
Он сидел на кухне. Не в куртке, не готовый бежать. Просто сидел за столом, как будто ждал допроса и знал, что он будет.
– Дети у твоей мамы? - спросил он.
– Да.
– Оль...
– Теперь ты будешь отвечать честно, - сказала она, не садясь. - Не «ничего не было». Не «ты не так поняла». Не «все сложно». А честно: как долго, сколько раз, где, когда. И как давно тебе с ней легче, чем со мной.
Он молчал. Потом кивнул.
– Несколько месяцев.
– Сколько именно?
– С весны.
Ольга усмехнулась так, что у самой пошел мороз по коже.
– С весны. То есть все лето, все это время, все эти твои объекты, тяжелые недели, усталости - все это уже было вместе с ней?
– Не все время...
– Не смей сейчас дозировать.
Он провел ладонью по столу.
– Сначала мы просто переписывались. Потом встретились кофе выпить. Потом еще. Днем в основном, когда можно было вырваться.
– А вечерами?
– Пару раз.
– И вчера тоже «пару раз».
Он опустил голову.
– Да.
– Ты с ней спал?
Пауза была короткой, но достаточной.
– Да.
Ольга в этот момент как будто перестала слышать кухню. Чайник, холодильник, улицу за окном. Все отъехало.
– Где?
– У нее. Иногда в гостинице... один раз.
– Господи.
Он сразу заговорил быстрее, будто можно что-то смягчить скоростью.
– Оля, это не было про то, что я вас не люблю...
– Замолчи.
Он замолчал.
– Не смей сейчас приплетать сюда любовь к детям, когда ты жил двойной жизнью и приходил домой с этой кислой усталой миной, потому что все уже отдал другой бабе! Не смей!
– Прости...
– Ты врал. Ты каждый день мне врал....
Он поднял на нее глаза, и там было все, что обычно бывает у пойманных взрослых мужчин: стыд, страх, жалость к себе, попытка удержать хоть что-то.
– Мне с ней было... легче, - сказал он почти шепотом.
Ольга даже не сразу поняла, что он это произнес вслух.
Потом поняла.
И вот тогда ее прорвало по-настоящему.
– Легче? - переспросила она. - Конечно легче. Я тебе не секцию детей напоминала, не зубную пасту покупала, не спрашивала, кто заберет Матвея в среду. На меня у тебя была только усталость. А на нее нашлись силы, время и нежность. Легче ему было.
Она ходила по кухне, не замечая, что босая, что пол холодный, что волосы выбились из хвоста.
– Чего тебе не хватало? Скажи мне. Что именно тебе не хватало, пока я жила рядом и верила каждому твоему «авралу»?
– Дело не в тебе.
– Не смей. Не смей говорить эту дрянь. Если дело не во мне, зачем ты приходил ко мне в кровать? Зачем ел мой ужин, слушал детей, брал у меня чистые рубашки и врал мне в лицо?
Он тоже повысил голос, впервые за весь вечер:
– Потому что я идиот, ясно? Потому что я не знал, как это остановить!
– Остановить что? Ресторан? Гостиницу? Ее руки? Или свое удовольствие от того, что ты такой нужный сразу в двух местах?
Он закрыл лицо ладонями.
– Я не хотел так далеко зайти.
– Ты не один раз ошибся, Дима. Ты жил двойной жизнью, а я как дура верила твоим словам.
Он сидел молча. Плечи у него опустились, как у человека, который уже больше не может собирать подходящую версию...
Ольга тоже вдруг остановилась. Посмотрела на него - на этого мужчину, с которым прожила столько лет, с которым покупала кроватку, ругалась из-за плитки в ванной, выбирала школу Маше, спорила, сколько метров брать в ипотеку. И увидела не мужа, а человека, у которого настоящая жизнь последние месяцы шла где-то еще, а домой он приносил только остатки.
Голос у нее стал тихим. От этого даже самой было страшнее.
– Дальше мы будем решать только два вопроса, - сказала она. - Как разъехаться и как жить после этого с детьми.
Он поднял голову.
– Ты сейчас не можешь вот так сразу...
– Могу. И именно сейчас. Потому что семьи в прежнем виде больше нет.
– Оля, давай не рубить с плеча.
Она усмехнулась. Даже без злости уже.
– Это ты у нас, оказывается, про плечо и рубить решил поговорить? После гостиниц и ресторанов?
Он встал.
– Я могу уйти на время.
– Не «на время». Ты снимешь квартиру. Или поедешь к своему брату, мне все равно. Но здесь ты сейчас жить не будешь как ни в чем не бывало.
Он хотел что-то сказать, но замолчал. Наверное, впервые за весь вечер до него по-настоящему дошло, что это не сцена. Не буря, после которой можно посидеть тихо и начать «восстанавливать». Это конец той формы жизни, в которой он еще утром наливал себе кофе на этой кухне.
Ольга достала из шкафа большую спортивную сумку и поставила на пол.
– Собирай самое необходимое. Остальное потом.
Он посмотрел на сумку как на чужую вещь.
– Сейчас?
– Да, Дима. Сейчас.
Пока он молча складывал вещи, Ольга сидела на краю дивана и не плакала. Все слезы, кажется, вышли в машине и у мамы. Теперь внутри было пусто и тихо... даже страшно тихо.
Он вышел в прихожую уже одетый, с сумкой в руке. Долго искал ключи, хотя они лежали на полке, где всегда. Потом нашел.
– Я завтра позвоню насчет детей, - сказал он.
– Напишешь. Не звони.
Он кивнул.
– Оль...
Она подняла глаза.
– Не надо.
Он постоял еще секунду, будто ждал хоть чего-то - крика, слез, просьбы остаться, еще одного шанса что-нибудь объяснить...Не дождался.
Когда дверь за ним закрылась, Ольга не бросилась на пол и не устроила красивую истерику, как в кино.
Она пошла на кухню, открыла семейный календарь на холодильнике, сняла магнитом листок с надписью «Димин объект - пятница поздно» и медленно разорвала его пополам.