Смена начиналась в восемь вечера.
Татьяна переобулась у входа в отделение, привычным движением затянула волосы в тугой узел на затылке и проверила карманы: ручка, блокнот, перчатки. Ей было сорок восемь, и больше половины этих лет она провела в родильном. Ритуал перед сменой давно стал чем-то вроде молитвы перед выходом на сцену.
Октябрь выдался холодным. За окнами ординаторской мелко стучал дождь по жестяному карнизу, и от этого стука всё отделение казалось кораблём, покачивающимся на тёмной воде. Ночных поступлений пока не было, двое рожениц спали в палатах, мониторы мерно попискивали за закрытыми дверями.
Фаина Григорьевна, наставница Татьяны, любила такие вечера. Говорила: тихий вечер в роддоме значит, что где-то прямо сейчас женщина ещё не знает, что через несколько часов её жизнь расколется надвое. На «до» и «после».
Фаина ушла на пенсию в прошлом мае. За сорок лет работы она приняла больше пяти тысяч младенцев, вырастила двоих своих сыновей и ни разу не пожалела о выбранной профессии. Татьяна своих детей не родила. Так вышло: сменами, дежурствами, чужими новорождёнными, которые на несколько часов становились немного её.
Она часто ловила себя на том, что повторяет Фаинины фразы вслух, будто наставница всё ещё стоит за плечом.
Телефон на посту зазвонил в час тридцать семь. Медсестра Валерия сняла трубку, послушала секунд десять и передала Татьяне одними глазами: бери.
– Приёмный покой, акушерка Морозова.
Голос на том конце был тихий, с лёгкой хрипотцой. Совсем детский.
– Мне... мне плохо. Мне сказали звонить сюда. Я на остановке, тут аптека и магазин рядом. У меня, наверное, схватки.
Татьяна выпрямилась на стуле. За годы работы она слышала тысячи таких звонков. Но интонацию отчаяния различала безошибочно, с первых нот.
– Как вас зовут?
– Лиза.
– Лиза, сколько вам лет?
Пауза. На том конце шуршал ветер, и где-то далеко проезжала машина.
– Девятнадцать.
– Срок беременности знаете?
– Тридцать восемь недель. Наверное. Точно не скажу.
– Вы одна?
Пауза длиннее первой. Потом тихое:
– Да.
Татьяна нажала отбой и повернулась к Валерии.
– Вызови неотложку на остановку на Мичурина, ту, что возле аптеки. Молодая, одна, срок большой. Голос слабый.
Валерия кивнула и потянулась к телефону. Она работала третий год и уже не задавала лишних вопросов. Это Татьяна ценила.
Пока ждали, Татьяна приготовила смотровую. Расстелила свежую простыню, включила верхний свет, проверила аппарат КТГ, достала манжету тонометра. Руки работали на автомате: крепкие, сухие, с коротко стриженными ногтями и тонким шрамом на правом указательном пальце, оставшимся ещё с интернатуры. А голова думала.
Одна. В час ночи. На остановке. Без уверенности в собственном сроке. Это могло означать что угодно, но чаще всего означало одно: девочку, которой некому позвонить.
Лизу привезли через двадцать три минуты. Татьяна вышла к каталке ещё в коридоре, и первое, что заметила, были руки пациентки. Тонкие, почти прозрачные запястья с проступающими венами и обкусанными до мяса ногтями. На правом, чуть ниже ладони, виднелась бледная татуировка: птица с распахнутыми крыльями, размером с двухрублёвую монету.
Лицо у девочки было мелкое, скуластое, с тёмными кругами под глазами. Рост, на глаз, метр пятьдесят пять, не больше. Куртка тонкая, не по октябрю, а под ней, растянутая на огромном животе, полосатая футболка, в которой Лиза казалась ещё младше.
– Лиза, вы меня слышите? Я Татьяна, акушерка. Вы в больнице.
Лиза кивнула и вцепилась пальцами в край каталки. Её трясло. Не только от холода.
Татьяна помогла ей перебраться на кушетку. Замерила давление: сто сорок на девяносто. Высоковато. Пульс частый, сто два.
– Смотрите на меня. Дышите ровно. Когда начались боли?
– Часа... часа три назад. Думала, пройдёт. Не прошло.
– Где живёте?
– Снимаю комнату на Мичурина. Тут рядом.
– Обменная карта? Полис?
Лиза качнула головой. Нет. Татьяна этого ждала и спросила ровно, как спрашивала сотню раз до этого.
– Откуда приехали?
– Из Балашова.
Балашов. Четыре часа на автобусе, маленький город с одним роддомом. Девочка в тонкой куртке на автовокзале, пустая комната в чужом городе, осень.
– Наблюдались у врача?
– Ходила несколько раз. Потом уехала. Не хочу там. Меня там все знают.
Последнюю фразу она произнесла так, будто извинялась. Татьяна решила не давить. Времени для расспросов будет больше, а сейчас нужны анализы, КТГ и покой.
Она подключила датчики монитора, поправила ремни, включила запись. Прибор зашуршал бумагой, и по экрану побежала кривая: сердцебиение ребёнка. Сто тридцать шесть ударов. Ровное, спокойное. Татьяна чуть выдохнула, хотя не подала виду.
– Малыш в порядке. Давление мне не очень нравится, но мы разберёмся. Сейчас возьмём кровь, потом вы поспите.
Лиза впервые посмотрела ей прямо в глаза. Серые, большие, совершенно пустые от усталости.
– Спасибо. Я правда... не знала, куда.
Татьяна коротко сжала её ладонь. Ладонь была ледяная.
В четвёртом часу ночи, пока Лиза спала под тихий писк монитора, Татьяна сидела на посту и заполняла карту. Без полиса, без обменной карты, без направления. Каждая строчка требовала сведений, которых не существовало. Паспорт нашёлся: Семёнова Елизавета Андреевна, город Балашов Саратовской области. Всё остальное было чистым листом.
Из окна тянуло сыростью. Дождь прекратился, и в щель приоткрытой форточки вползал густой осенний запах мокрой земли и остывающего асфальта. Татьяна налила кофе из термоса и обхватила стакан обеими ладонями. Кофе был невкусный, горьковатый, но горячий. Этого хватало.
Она думала о Лизе. О давлении. О том, что девочка не знает точного срока. О птице на запястье, маленькой, кривоватой, явно самодельной, из тех, что набивают на кухне школьной иглой и тушью.
И ещё она думала о том, что Ренат Аркадьевич, заведующий отделением, приходит к восьми. А с ним придут вопросы.
Ренат Аркадьевич Захаров заведовал третий год. Врач он был хороший, Татьяна этого не отрицала: руки точные, решения быстрые, на кесарево выходил спокойно, как другие выходят за хлебом. Но порядок он ценил больше, чем людей. Не от злости. Просто мир для него делился на «по протоколу» и «не по протоколу», и всё, что за пределами протокола, вызывало физический дискомфорт, который он выражал привычкой поправлять тонкие очки в золотой оправе.
Ростом Ренат был около метра восьмидесяти пяти, чуть сутулился, словно извинялся за собственную длину. И всегда носил свежий белый халат, даже на ночных дежурствах. Халат без единого пятна. Это была его броня.
Утро выползло серое, неохотное. Татьяна заглянула к Лизе в семь. Та не спала: лежала на боку, подтянув колени, насколько позволял живот, и смотрела в стену.
– Как вы?
– Нормально. Тянет немного.
Давление: сто тридцать пять на восемьдесят пять. Чуть лучше, но выше нормы. Отёки на лодыжках не ушли.
– Лиза, мне нужно задать вопросы, на которые вы, может, не захотите отвечать. Но это важно для вас и малыша.
Лиза повернула голову.
– Спрашивайте.
– Принимали что-нибудь во время беременности? Лекарства, витамины?
– Нет.
– Есть кто-то, кому можно позвонить? Мама, подруга?
Пауза. Лиза медленно потянула край одеяла к подбородку.
– Мама выгнала. Когда узнала. Сказала... – она перевела дыхание. – Ну. Сказала, чтоб не приходила.
– А отец ребёнка?
– Уехал на заработки в Москву ещё весной. Потом перестал отвечать. То есть он есть где-то. Но нет.
Татьяна записала в карту коротко: отец ребёнка, сведений нет; мать пациентки, контакт отсутствует; социальная изоляция.
Три строчки казённого языка. Вся Лизина жизнь уместилась в три строчки. Чужой город, тонкая куртка, кривая птица на запястье и ребёнок, который мог появиться на свет в любой час.
Ренат пришёл в восемь пятнадцать. Татьяна встретила его у ординаторской.
– Доброе утро. Ночное поступление, первородящая. Без обменной карты и полиса. Давление повышенное, отёки. Срок, по её словам, около тридцати восьми недель, но подтверждающих документов нет. Нужно УЗИ.
Ренат взял карту, пролистал. Поправил очки. Перечитал.
– Без полиса?
– Без.
– Без обменной карты?
– Без.
Он закрыл папку и положил на стол. Аккуратно, ровно, как всегда.
– Татьяна Сергеевна, вы понимаете. Экстренную мы приняли, всё по правилам. Но вести такую пациентку здесь, без документации...
– Она совсем молодая, – перебила Татьяна. – Одна. Без родственников. С гипертензией. Куда вы её отправите?
– В областную. Там оборудование, специалисты, юридический отдел для бумаг.
Татьяна смотрела на него. Ренат смотрел в карту. Между ними на столе лежала тонкая картонная папка с надписью «Семёнова Е.А.», пустая и беззащитная, как сама Лиза.
– Ренат Аркадьевич. Транспортировка при нестабильном давлении и угрозе преэклампсии. Два часа по трассе. Вы серьёзно?
Он снял очки, протёр стёкла, надел обратно. Это означало, что он думает. Или не хочет отвечать.
– Я поговорю с главным. Сделаем УЗИ, посмотрим анализы. Потом решим.
Он вышел, и в ординаторской остался слабый запах его одеколона, чистый и правильный, как всё в его жизни.
УЗИ сделали в десять. Малыш лежал головкой вниз, сердцебиение ровное, вес около трёх килограммов. Плацента в порядке. Но анализ крови показал повышенный белок в моче, а давление опять поползло вверх, до ста сорока пяти.
Преэклампсия. Не тяжёлая пока, но с чёткой тенденцией к нарастанию. Ситуация могла оставаться стабильной несколько дней. А могла сорваться за считанные часы.
Татьяна показала результаты Ренату. Тот сидел за столом, халат безупречно белый, и водил пальцем по строчкам анализа.
– Ну вот. Видите? Ей нужен перинатальный центр. Не мы.
– Ей нужно наблюдение и покой. Любая перевозка, это стресс, а стресс при её диагнозе... вы сами знаете.
Ренат откинулся в кресле.
– Татьяна Сергеевна, я вас уважаю. Четверть века стажа. Но мы районная больница. Один анестезиолог на корпус, операционная, в которой прошлой зимой текла крыша. Если что-то пойдёт не так...
– Если что-то пойдёт не так в дороге, будет хуже.
Молчание. Ренат поправил очки.
– Хорошо. Пусть остаётся до завтра. Если показатели не улучшатся, вызываем транспорт.
Татьяна кивнула и вышла. «До завтра» было не победой. Отсрочкой. Но иногда отсрочка, это всё, что получается выторговать.
Она зашла к Лизе. Та сидела на кровати, вытянув ноги. Пальцы мелко, нервно перебирали край одеяла.
– Мы сделали обследования. Малыш в порядке. Давление повышено, поэтому понаблюдаем.
– Долго?
– Пока не станет лучше.
Лиза помолчала. Потом тихо:
– Вы не скажете никому? Ну, что я одна?
Вопрос был такой детский, такой нелепый в своей простоте, что Татьяна на секунду растерялась. Кому? Зачем?
– Кому мне говорить, Лиза?
– В опеку. Или ещё куда-нибудь. Мне в Балашове одна тётка из поликлиники сказала: если без мужа, без квартиры, то заберут.
Татьяна села на край кровати. По правилам так не следовало: акушерка должна держать дистанцию, оставаться профессионалом, не вовлекаться. Фаина Григорьевна, впрочем, садилась к роженицам всегда. Медицина, говорила она, это не только инструменты. Это ещё и расстояние между тобой и человеком. Чем оно меньше, тем легче обоим.
– Никто у вас ничего не заберёт. Вы совершеннолетняя, у вас есть паспорт. Никто не имеет права забрать ребёнка у дееспособной матери только потому, что она одна. Тётка из поликлиники наговорила вам глупостей.
Лиза моргнула. Потом ещё раз. Уголки губ дрогнули, и она произнесла то, чего Татьяна меньше всего ожидала:
– Мне можно поесть? Я со вчерашнего обеда ничего не ела.
Обед Татьяна организовала за пятнадцать минут: бульон из столовой, хлеб, тёплый чай. Лиза ела медленно, обеими ладонями обхватив стакан, и от горячего пара её лицо немного ожило, проступил румянец.
А Татьяна вышла в коридор и набрала мать. Галина Петровна жила одна в двухкомнатной квартире на другом конце города и звонила дочери ровно два раза в день. Если Татьяна не опережала, мать начинала разговор фразой: ну, я так и думала, что забыла.
– Мам, привет. Как ты?
– Живая. Давление мерила, нормальное. Ты на смене?
– Суточная. До утра.
Мать помолчала.
– Таня, ты бы рассаду забрала. Горшочки приготовила, помидоры и перцы. На балконе стоят, мёрзнут. Мне тащить тяжело, а тебе на машине десять минут.
– Заберу, мам.
– Каждый раз обещаешь.
Это была правда. После каждой смены Татьяна обещала, а потом падала на кровать в пустой квартире, спала двенадцать часов и просыпалась к следующему дежурству.
– В этот раз заберу. Обещаю.
– Ладно. Ешь хоть?
– Ем.
– Врёшь.
Татьяна улыбнулась. Мать знала её насквозь. Через телефонную трубку, через двадцать километров и двадцать лет отдельного быта.
Она вернулась в отделение и у поста столкнулась с Валерией.
– Татьяна Сергеевна, Семёнова жалуется на головную боль. И мне показалось, отёки на кистях стали заметнее.
Татьяна ускорила шаг.
Давление: сто пятьдесят на девяносто пять.
Это было уже не «тенденция». Это было предупреждение. И Татьяна знала: времени на «до завтра» больше нет.
Она набрала Рената. Тот не ответил. Набрала ещё раз. Тишина. Пришло сообщение: «На совещании у главного. Через час».
Час. Когда давление скачет каждые тридцать минут, час равен вечности.
Татьяна стояла в коридоре, сжимая телефон, и чувствовала, как внутри поднимается тугое горячее чувство, которое за все эти годы она так и не научилась точно называть. Не злость. Не испуг. Собранность, замешанная на остром понимании: никто не придёт и не решит за неё.
Фаина говорила: руки помнят. Когда голова паникует, руки знают. Доверяй им.
Татьяна зашла в палату.
– Лиза, как голова?
– Давит. Вот тут. – Она показала на виски.
– Мушки перед глазами? Пятна, мерцание?
– Нет. Просто давит.
– Хорошо. Поставлю капельницу с магнезией, она поможет. И мне нужно вас осмотреть.
Осмотр показал: шейка матки начала укорачиваться. Организм готовился. Не прямо сейчас, но скоро.
Татьяна поставила капельницу, проверила КТГ: ребёнок спокоен, сердцебиение ровное. Хотя бы это.
Она вышла и позвонила не Ренату. Она набрала Артёма Викторовича Соколова, хирурга, которого в этой больнице считали лучшим по экстренному кесареву.
Артём ответил на второй гудок.
– Морозова? Что?
– Молодая первородящая, доношенная беременность, преэклампсия с нарастанием. Давление сто пятьдесят на девяносто пять, белок в моче, отёки. Шейка укорачивается. Ренат на совещании, недоступен.
Пауза. Она слышала, как на том конце он прикрывает микрофон и говорит кому-то в сторону.
– Буду через сорок минут. Готовьте операционную. Если давление поднимется выше ста шестидесяти, вызывайте реанимацию.
– Поняла.
– Морозова.
– Да?
– Правильно, что позвонили.
Он отключился. Татьяна выдохнула и пошла готовить операционную.
Следующие три часа она запомнила фрагментами. Не потому что они были лёгкими, а потому что были слишком плотными: минута вмещала столько, что память не успевала фиксировать.
Магнезия подействовала, давление опустилось. Лиза задремала. Артём приехал, осмотрел пациентку, хмыкнул, перечитал анализы.
– Рожать будем сегодня. Естественным путём, если получится. Нет, значит кесарево.
Ренат появился в половине второго. С лёгким румянцем на щеках, словно его отчитали на совещании. Увидел Артёма в ординаторской и остановился на пороге.
– Вы... кто вас вызвал?
– Морозова, – спокойно ответил Артём, не поднимая глаз от карты. – До вас не дозвонилась. Я приехал. Пациентка в предродовом, давление нестабильное. Будем вести здесь.
Ренат медленно повернулся к Татьяне. Она стояла у окна, скрестив руки. Не вызывающе. Просто устало. Бессонная ночь, литр горького кофе и ощущение, что держишь в пальцах нить, которую нельзя выпустить.
– Татьяна Сергеевна. – Его голос стал особенным, ровным, каким он говорил, когда сдерживался. – Вы вызвали хирурга через мою голову.
– Я вызвала хирурга, потому что давление у пациентки поднялось до ста пятидесяти, а вы были недоступны.
– Могли подождать.
– Не могла.
Тишина стояла секунд десять. Потом Артём кашлянул, отложил карту.
– Ренат Аркадьевич, субординацию обсудите потом. Сейчас у нас роженица, которая может перейти в тяжёлую преэклампсию в любой момент. Вы со мной?
Ренат поправил очки. Помолчал.
– Я с вами.
И Татьяна поняла: это тоже был выбор. Не такой заметный, как её звонок Артёму. Тихий, невидимый со стороны. Но Ренат мог уйти, написать докладную, переложить ответственность. А он остался.
Схватки начались в четыре часа дня. Не разом, не резко. Так начинается осенний дождь: капля, другая, потом чаще, чаще, и вот уже льёт.
Лиза лежала в родзале на боку, обхватив подушку обеими руками. Татьяна сидела рядом на низком табурете и держала её ладонь. Монитор рисовал волны с интервалом в пять минут.
– Дышите, Лиза. Вдох носом, выдох ртом. Вот так. Молодец.
– Больно, – выдавила Лиза сквозь стиснутые зубы.
– Знаю. Будет ещё больнее. Но вы справитесь.
– Откуда вы знаете?
Татьяна провела ладонью по её волосам, убирая мокрую прядь со лба.
– За все свои годы я ни разу не видела женщину, которая бы не справилась. Ни одну, Лиза.
Это была не вся правда. Бывало по-разному. Но сейчас, в этом родзале, Лизе нужна была не полная картина. Ей нужна была опора. А Татьяна, которая сама давно жила без опоры, умела быть ею для других. Научилась за годы ночных смен, пустых квартир и чужих новорождённых.
Давление держалось. Магнезия работала. Артём был за стеной, наготове. Ренат молча стоял у монитора и следил за кривой.
Интервал сократился до трёх минут. Потом до двух. Лиза стонала, хватала Татьянину ладонь и сжимала так, что на коже потом остались красные полосы от ногтей.
А потом пришло время тужиться. И она тужилась. Стонала. Замолкала. Снова тужилась.
Татьяна работала теми самыми руками, которые Фаина ставила ещё в интернатуре, сначала на муляжах, потом на живых женщинах, и которые с тех пор приняли столько младенцев, что число давно перестало иметь значение.
И наступил тот момент, который акушерки между собой называют «тишиной». Между последним усилием роженицы и первым криком ребёнка всегда есть пауза. Секунда. Иногда дольше. Весь мир сжимается до размеров одного маленького тела, которое только что покинуло материнское и ещё не набрало воздуха для своего первого вдоха.
Тишина длилась пять секунд. Может, десять. Может, целую жизнь.
Потом раздался крик. Тонкий, сердитый, звонкий.
Мальчик. Три килограмма сто граммов. Сорок девять сантиметров.
Татьяна положила его Лизе на грудь. Мокрого, розового, сморщенного, орущего во всё крохотное горло. И в ту секунду, когда тёплое скользкое тельце коснулось кожи, Лизино лицо изменилось. Перестало быть лицом испуганной девочки. Стало другим. Не вдруг, а постепенно, как свет заливает комнату, когда медленно поднимаешь жалюзи.
Она смотрела на сына и молчала. Потом подняла руку, ту, с птицей на запястье, и кончиками пальцев осторожно тронула его щёку.
– Это мой?
– Ваш, Лиза. Ваш.
Она засмеялась. Тихо, хрипло, со всхлипом, так, как смеются, когда одновременно хочется и плакать, и кричать от радости, и просто молчать.
Татьяна стянула перчатки. Пальцы мелко дрожали. Не от усталости, хотя она не спала больше тридцати часов. От другого. От того, что каждый раз, после каждых принятых родов, она заново убеждалась: вот оно. Вот ради этого.
Ренат снял очки, положил на стол и потёр пальцами закрытые веки. Потом надел обратно, посмотрел на Татьяну.
– Три кило сто. Нормальный вес.
– Нормальный.
– Давление у матери?
– Сто двадцать пять на восемьдесят. Снижается.
Он кивнул. Помолчал. Добавил негромко:
– Морозова, вы нарушили субординацию.
– Знаю.
– Я напишу рапорт.
– Пишите.
Пауза. Они смотрели друг на друга. Между ними не было ни злости, ни обиды. Что-то другое стояло в воздухе. Может быть, неудобное колючее уважение.
– Я напишу, – повторил он, – что акушерка Морозова проявила клиническую бдительность и обеспечила своевременное привлечение хирурга при невозможности связаться с заведующим.
Татьяна моргнула.
– Это будет в рапорте?
– Это и будет рапорт.
Ренат встал, одёрнул халат и вышел. Халат по-прежнему был белоснежный. По-прежнему без единого пятна.
Вечер навалился быстро, как бывает в октябре: только что было серо, и вот уже темно. Татьяна сидела на посту, заполняя последние документы. Валерия принесла ей чай, поставила рядом без слов и ушла. Чай был горячий, с мятой, и от него поднимался пар, медленный и ленивый.
За стеной Лиза спала. Рядом с ней в прозрачном боксе спал сын, завёрнутый в больничную пелёнку. Маленькие кулачки были крепко сжаты, и когда Татьяна заглядывала часом раньше, ей показалось, что он хмурится во сне. Будто уже чем-то недоволен.
В коридоре стояла тишина. Та, которую Фаина называла «правильной»: все живы, все дышат, все спят. Ночь идёт своим чередом, мониторы попискивают ровно, и город за стенами больницы тоже понемногу затихает.
Татьяна достала телефон.
– Мам, я утром заеду. Заберу рассаду.
– Правда?
– Правда.
– Ну смотри. Горшочки у двери поставлю, чтоб не разувалась.
Татьяна улыбнулась. Мать знала, что дочь всё равно разуется. И всё равно ставила горшочки у двери.
– Мам.
– Что?
– Ничего. Просто. Люблю тебя.
Тишина на том конце. Секунда, две. Потом мамин голос, чуть дрогнувший:
– Ну и я тебя. Ешь давай. Спокойной ночи.
Татьяна положила телефон на стол. Мята в чае уже остыла, но сам чай был ещё тёплый. Она обхватила стакан ладонями, как обхватывала утром, сто лет назад, когда ночь только начиналась и Лизы ещё не было в её жизни.
Утром она заглянет к Лизе. Скажет: вот телефон социальной службы, вот адрес центра помощи, вот куда обратиться за полисом. Запишет всё на бумажке, потому что Лиза из тех, кто бумажки теряет, и продублирует сообщением. А ещё скажет: звоните мне, если что. Просто если что.
Не потому что так положено. Потому что так нужно.
В коридоре горела одна лампа, и свет от неё ложился на линолеум длинным жёлтым прямоугольником. За двумя стенами тихо сопел новорождённый. Его первая ночь на этом свете. Первая из тысяч.
А Татьяна сидела и пила чай. Смена заканчивалась. Спина гудела, в глазах стоял мелкий песок.
Но руки помнили. Руки всегда помнят.
Через три дня Лиза выписалась. Оформить полис помогла больничная социальная работница, которую Татьяна нашла и попросила лично. Комната на Мичурина оказалась крошечной, но тёплой, с окном во двор, где росла старая рябина.
Татьяна узнала об этом из фотографии, которую Лиза прислала на телефон. На снимке был подоконник, а на подоконнике, в полоске октябрьского солнца, лежал свёрток в полосатом одеяле. Без подписи. Без слов.
Татьяна стояла у себя на кухне, рядом с горшочками рассады, которую всё-таки забрала у матери. Помидоры и перцы. Маленькие бледно-зелёные ростки, которым ещё расти и расти.
Она убрала телефон и пошла поливать рассаду.
За окном было солнечно. Октябрь иногда бывает таким: холодным, но светлым.