Отец позвонил в половине восьмого, когда Дмитрий только сел ужинать.
– Дим, а ты помнишь, мы с тобой ездили на рыбалку в девяносто втором? На Волгу, с Петровичем?
Дмитрий отложил вилку.
– Пап, я не помню. Мне было семь лет.
– Восемь, – сказал отец. – Ты тогда первый раз поймал леща. Здоровый был, граммов на триста.
– Хорошо, – сказал Дмитрий. – Пап, я ужинаю.
– А, ну всё, не буду мешать.
Гудки.
Дмитрий посмотрел на телефон. Потом на тарелку. Еда успела остыть.
Это был пятый звонок за неделю. В понедельник отец спрашивал, не помнит ли Дима, где лежат документы на гараж – оказалось, лежат там же, где всегда. В среду звонил узнать, как называется та таблетка от давления, которую Дима советовал три года назад. В пятницу просто так – как ты, всё нормально, ну ладно, не буду мешать.
– Кто? – спросила Света из кухни.
– Отец.
– Что-то случилось?
– Нет. Про рыбалку спрашивал.
Света вышла, встала в дверях, вытирая руки полотенцем.
– Съезди к нему, – сказала она.
– Некогда, Свет. У меня в понедельник сдача проекта.
– Дим.
– Что – Дим? Я позвоню в воскресенье, как обычно.
Света посмотрела на него. Ничего не сказала – просто посмотрела тем своим взглядом, который означал, что она всё понимает и ждёт, когда он тоже поймёт. Потом вернулась на кухню.
Дмитрий доел холодный ужин.
---
В детстве отец приходил с работы в половину восьмого – всегда, как часы. Дима слышал, как поворачивается ключ в замке, и выбегал в прихожую. Отец снимал пальто, вешал на крючок, разувался. Говорил: привет. Иди делай уроки.
Потом шёл на кухню, ел то, что оставила мать, читал газету. Потом уходил в комнату, смотрел новости. В девять выключал телевизор. В десять ложился.
По выходным чинил что-нибудь – кран, розетку, соседский велосипед. Говорил мало. Если Дима подходил, давал держать инструмент, объяснял коротко: вот здесь, видишь, вот так. Больше ничего.
Но однажды – Диме было лет двенадцать – он заболел, лежал с температурой, и мать уехала к бабушке на три дня. Отец остался с ним один. Дима ожидал, что будет как обычно: еда на плите, иди делай уроки. Но отец сел рядом на кровать, взял книжку с полки – первую попавшуюся, про капитана Немо – и начал читать вслух. Не артистично, без выражения, просто ровно читал, страницу за страницей. Дима засыпал и просыпался, а отец всё читал.
Потом мать вернулась, отец опять стал обычным – приходил в половину восьмого, газета, телевизор. Тот вечер с книжкой они никогда не обсуждали. Дима почти забыл.
Почти.
Дима тогда думал: вот вырасту – у меня с сыном всё будет по-другому. Буду разговаривать, объяснять, спрашивать.
Сына у него так и не получилось. Дочь жила в Питере, звонила по праздникам.
---
В четверг отец позвонил снова.
– Дим, не помнишь, какого числа у тебя выпускной был? Мне тут надо записать.
– Зачем тебе записывать?
– Ну, надо.
– Двадцать пятого июня, – сказал Дмитрий. Резче, чем хотел. – Пап, зачем ты каждый день звонишь? Что-то случилось? Со здоровьем что-то?
– Нет, со здоровьем всё нормально.
– Тогда что?
Пауза.
– Ничего. Интересуюсь просто.
– Пап, – сказал Дмитрий, и голос вышел усталый, – я не могу каждый день разговаривать. У меня работа, проект горит. Если что-то нужно – говори прямо. Деньги нужны? Помощь какая-то?
– Ничего не нужно, – сказал отец. Голос стал другим – ровным, закрытым, тем самым. – Не буду мешать.
Гудки.
Дмитрий сидел с телефоном в руке и чувствовал то, что чувствовал после таких разговоров с детства: что сделал что-то не так, но не понимает что.
---
Когда Дмитрию было двадцать пять, он уходил от первой жены. Это была плохая история – тихая, без скандалов, просто однажды стало ясно, что они чужие люди и непонятно, как это вышло. Он позвонил отцу в воскресенье вечером, сам не зная зачем.
Отец выслушал молча. Потом сказал: справишься.
И всё.
Дмитрий тогда подумал: ну вот, поговорили. Повесил трубку, налил себе водки, сидел один на кухне съёмной квартиры. Ему хотелось, чтобы отец сказал что-то ещё. Что угодно. Что бывает. Что я тоже. Что приезжай.
Не сказал.
Потом прошло время, Дмитрий действительно справился, женился на Свете, всё наладилось. Тот звонок забылся – почти.
---
В пятницу вечером Света села рядом на диван, взяла пульт и выключила телевизор.
– Дим, – сказала она, – он старый.
– Я знаю, что старый.
– Нет, ты не понимаешь. – Она говорила спокойно, без нажима. – Ему семьдесят два года. Он живёт один уже четыре года, с тех пор как твоя мама... Он вышел на пенсию два года назад и с тех пор ему некуда идти. Понимаешь? Совсем некуда.
Дмитрий смотрел в выключенный экран.
– Он звонит тебе про рыбалку не потому что забыл. Он звонит, потому что больше не кому.
– Свет...
– Съезди. Просто съезди и побудь там. Не объясняй ничего про проект.
Дмитрий помолчал.
– В субботу, – сказал он.
– В субботу, – согласилась Света.
---
Два года назад, в первый месяц после пенсии, Николай Васильевич просыпался в шесть утра – по привычке, тридцать лет вставал в шесть. Вставал, шёл на кухню, ставил чайник.
Потом сидел и думал: куда теперь.
На работу не надо. На завод он проработал тридцать один год, знал там каждый угол, каждого человека. Теперь не надо. Петрович звал иногда – заходи, мол, посидим, – но Петрович сам работал ещё, заходить в цех посторонним было как-то не так.
Николай Васильевич пил чай. Читал газету – он выписывал газету, хотя все давно перешли на телефоны, но с телефона читать было неудобно и непривычно. Смотрел в окно.
Телефон лежал на столе. Иногда звонила Нина из Сызрани – сестра. Иногда Дима – по воскресеньям, как договорились.
В остальное время телефон молчал.
Николай Васильевич как-то посчитал: от воскресенья до воскресенья – семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Он не жаловался на это – не в его правилах было жаловаться. Просто считал.
Тогда же он купил тетрадь. Школьную, в клетку, двенадцать листов. Начал писать.
---
Дмитрий приехал в субботу около полудня.
По дороге он думал о том, что скажет. Что звонки каждый день – это много, что он понимает, отец скучает, но есть же мера. Что можно записаться в какой-нибудь клуб, у пенсионеров сейчас масса всего – шахматы, скандинавская ходьба, что угодно. Он заготовил это по-доброму, без упрёка.
Ещё он думал – уже не по-доброму, а как оно было на самом деле – что отец ни разу за эти четыре года не попросил помощи. Ни разу не сказал: приезжай, плохо мне, устал, скучно. Только звонил про рыбалку и выпускной. Как будто поводы придумывал – лишь бы не сказать напрямую.
Это было так похоже на отца, что злость куда-то делась на полпути.
Он вспомнил вдруг, как три года назад помогал отцу переставлять мебель после ремонта. Они молча таскали шкафы, отец показывал знаками – туда, нет, левее. К вечеру всё стояло на месте, они сидели на кухне, пили чай, отец сказал: хорошо получилось. Это был, наверное, самый длинный разговор за год.
Дмитрий тогда уехал и думал: надо чаще приезжать. Потом закрутилось, проект, командировка, дочь прилетала из Питера. Потом ещё год прошёл.
Когда он подъехал к отцовскому двору, речь про клуб пенсионеров он решил не говорить.
Отец открыл сразу – значит, слышал, как машина въехала во двор, смотрел в окно. Это Дмитрий понял по тому, что отец был уже в нормальной рубашке, не в домашней.
– Заходи, – сказал отец. – Я картошку поставил.
Квартира была чистая, как всегда. Отец жил аккуратно – сам убирал, сам готовил, ни разу не попросил помочь. На столе в комнате лежала тетрадь – школьная, в клетку, с обложкой в разводах синей пасты, как будто случайно положил ручку и она потекла.
– Что это? – спросил Дмитрий.
Отец обернулся. Посмотрел на тетрадь, потом на Диму.
– Пишу кое-что.
– Что пишешь?
Пауза. Отец взял тетрадь, подержал, положил обратно.
– Вспоминаю, – сказал он. – Пока помню.
– Что вспоминаешь?
Ещё пауза. Дольше.
– Про тебя, – сказал отец. – Разное. Вот ты звонил, про рыбалку спрашивал – я и написал. Чтоб не забыть.
Дмитрий смотрел на тетрадь.
– Можно? – спросил он.
Отец помолчал. Потом кивнул.
---
На обложке, в правом верхнем углу, было написано карандашом: «Димке».
Дмитрий открыл первую страницу. Отцовский почерк – мелкий, аккуратный, каждая буква выписана, как учили в советской школе.
«Рыбалка на Волге, август 1992. Диме 8 лет. Поймал леща, граммов на триста, может больше. Тащил сам, не попросил помочь. Я смотрел, не лез. Он вытащил, посмотрел на меня. Я сказал: молодец. Надо было сказать больше. Не знал что».
Дмитрий перевернул страницу.
«Выпускной, 25 июня 1993. Пришёл с галстуком, галстук кривой. Я хотел поправить, он отстранился – сам, мол. Я не стал. Потом всю ночь думал, что надо было поправить. Это же мелочь».
Ещё страница.
«Позвонил в 1999-м, уходил от Марины. Я сказал: справишься. Он справился. Но надо было сказать другое. Не знал что».
Следующая страница. Почерк здесь был чуть другой – медленнее писал, как будто думал над каждым словом.
«Последний раз плакал при нём, когда не стало Люды. Дима стоял рядом, не знал, куда деться. Я тоже не знал. Мы оба не умеем. Надо было обнять его тогда. Или чтобы он обнял меня. Не вышло ни того ни другого. Может, ещё выйдет».
Дмитрий сидел с ней в руках и смотрел на эту страницу.
Мать ушла из жизни три года назад. Он помнил то прощание – стоял рядом с отцом, оба смотрели прямо, оба молчали. Потом разошлись по своим местам, как всегда. Он тогда подумал: отец держится хорошо. Теперь думал: может, не держался. Может, просто не умел иначе.
Он закрыл её.
Отец стоял у окна, смотрел во двор. Спина прямая – армейская привычка, пол века прошло, а всё равно.
– Пап, – сказал Дмитрий.
– Картошка скоро будет готова, – сказал отец, не оборачиваясь.
– Пап.
Отец обернулся. Посмотрел на сына – спокойно, как смотрят, когда ждут чего-то, но не знают, придёт ли.
Дмитрий не нашёл слов. Не потому что их не было – просто они были где-то не там, не на поверхности, а глубже, и доставать их сейчас, здесь, на кухне с запахом варёной картошки, было как-то не так.
– Остаюсь на ужин, – сказал он.
Отец кивнул.
– Я знаю, – сказал он. – Я на двоих поставил.
---
Они ели молча. Картошка, селёдка, хлеб. Отец налил чай, поставил перед Димой чашку – ту же, старую, с синей полоской, из которой Дима пил ещё школьником. Значит, хранил.
За окном темнело. Ноябрь, пять часов – уже сумерки.
– Пап, – сказал Дмитрий, – ты про рыбалку спрашивал. Я не помню леща.
– Я знаю, – сказал отец.
– Но я помню, что было жарко. И что ты дал мне свою панаму.
Отец посмотрел на него.
– Она была тебе велика, – сказал он. – На глаза лезла.
– Да, – сказал Дмитрий. – На глаза лезла.
Они помолчали. Это было другое молчание, чем в детстве, – не стена, просто тишина двух людей, которым не обязательно говорить прямо сейчас.
Отец взял тетрадь, которая лежала на краю стола, открыл на чистой странице. Достал ручку.
– Говори, что помнишь, – сказал он. – Я запишу.
Дмитрий посмотрел на него. Потом на тетрадь.
– Панаму помню, – сказал он. – Она была зелёная, что ли.
– Хаки, – сказал отец и начал писать.
За окном совсем стемнело. Дмитрий никуда не торопился.
КОНЕЦ
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Рекомендую рассказы и ПОДБОРКИ: