– Связь тут плохая, Мариш. Я на объекте, не теряй.
Голос в трубке трещал и обрывался. Я слушала эти слова уже которую неделю. Олег уехал на вахту в апреле, как всегда. Сорок пять дней работы, пятнадцать дома. Так он жил два года. Я привыкла к скупым сообщениям и редким звонкам.
– Деньги перевёл? – спросила я тихо.
– Закинул сколько смог. Тут с банком беда.
Артём заворочался в кроватке. Сыну год и месяц. Он засыпал тяжело, и я качала его одной рукой, а второй держала телефон. Олег что-то говорил про смену, про бригаду, про то, что устал. Я кивала в темноту, будто он видел.
Восемь лет мы были женаты. Восемь лет, и последние два – вот так. Он на вахте, я дома. Я считала это нормальной взрослой жизнью. Кто-то ездит, кто-то ждёт. Я ждала.
Связь оборвалась на полуслове. Я положила телефон экраном вниз. В комнате было тихо, только дышал сын. Я подумала, что завтра опять одна. Магазин, поликлиника, стирка, готовка. И вечером снова эти две строчки в мессенджере: «всё норм, целую».
Я ведь правда верила. Зачем мне было не верить.
Утром позвонила мама. Тамара Петровна звонила обычно по делу, без долгих вступлений. Ей шёл шестьдесят второй год, и пустых разговоров она не любила.
– Марин, ты только не нервничай, – начала она.
Я тут же напряглась. Когда мама так начинает, дальше всегда плохо.
– Что случилось?
– Я Олега видела. Только что. В Заречном, у поликлиники.
Я засмеялась. Глупо засмеялась, потому что это было невозможно.
– Мам, он на вахте. За тысячу километров. Тебе показалось.
– Марин. – Голос стал твёрдым. – Я не слепая ещё. Он коляску катил. Детскую коляску. Стоял у дома и качал.
Телефон в руке стал тяжёлым. Я смотрела на стену и не понимала слов. Олег на объекте. Утром прислал сообщение. «Тут дождь, скучаю». Какая коляска, какой Заречный.
– Ты обозналась, – сказала я. – Бывают похожие люди.
– Может, и обозналась, – согласилась мама слишком быстро. – Только я его уже четвёртый раз в этом дворе вижу за последние месяцы. Я в ту поликлинику к врачу хожу. Всё думала, померещилось. А сейчас прямо в лицо. Он во двор зашёл, я тебе сразу набрала.
Я молчала. В голове крутилось одно: этого не может быть. Но мама не из тех, кто выдумывает. Она и в молодости лишнего слова не говорила.
– Какая коляска была? – спросила я зачем-то.
– Серая. С таким, знаешь, козырьком. И женщина рядом. Молодая.
Я положила трубку и долго сидела на кухне. Чай остыл. Артём играл на полу с кастрюлей, стучал ложкой. А я смотрела в одну точку и считала.
Считать я умею, работа такая. Я бухгалтер, сижу на удалёнке, свожу чужие цифры каждый день. И тут впервые свела свои.
Олег присылал семьдесят тысяч в месяц. Так он говорил. На деле последние полгода падало то сорок, то тридцать пять. Я не спрашивала. Думала, на объекте задержки, всякое бывает. А куда уходила разница, я ведь даже не думала.
Открыла приложение банка. Пролистала переводы. Апрель – сорок тысяч. Март – сорок две. Февраль – тридцать восемь. А раньше, год назад, приходило по семьдесят, по восемьдесят. Деньги уже давно были не те.
Куда-то же они уходили. Эти тридцать тысяч каждый месяц. Кому-то.
Я набрала Олега. Длинные гудки, потом сброс. Через минуту сообщение: «не могу говорить, совещание у начальства, вечером наберу». Совещание. На стройке. У вахтовика.
И я всё-таки решила. Просто встала, оделась, собрала сына. Заречный – это тридцать минут на машине через мост. Машина наша стояла во дворе, Олег уехал на вахту поездом, без неё. Я посадила Артёма в кресло, пристегнула и поехала.
Руки на руле не дрожали. Это меня саму удивило. Я думала, будет страшно, а было пусто и ясно.
Заречный – район новый, дома одинаковые, как близнецы. Я не знала, где искать. Позвонила маме ещё раз, та сказала, что стоит у поликлиники и видит двор. Назвала дом, второй подъезд. Сказала, они так и гуляют там, никуда не ушли. Я медленно ехала вдоль домов, разглядывая дворы. Артём сзади что-то лопотал.
И я увидела его. Со спины, но эту синюю куртку я бы узнала из тысячи.
Олег стоял у второго подъезда. В своей синей куртке, которую я ему на прошлый день рождения купила. Он качал коляску. Серую, с козырьком. Рядом стояла женщина, молодая, в светлом пальто. Она смеялась и держала его под руку.
Я остановила машину поодаль и просто смотрела. Долго смотрела. Олег наклонился к коляске, поправил одеяло. Так нежно, как он Артёма никогда не поправлял.
Что-то внутри оборвалось. Не закричало, не заплакало. Просто оборвалось, как нитка.
Я вышла из машины. Артёма взяла на руки. Ноги шли сами, я их не чувствовала. Подошла шагов на пять, не ближе. Олег меня ещё не видел, он смотрел на женщину.
– Олег, – сказала я.
Он обернулся. И я увидела, как с лица сходит цвет. Он стал серым, как та коляска. Женщина перестала смеяться и посмотрела на меня, потом на ребёнка у меня на руках.
– Мариша, – выдавил он. – Ты… как ты тут?
– На объекте, говоришь, – сказала я. – Связь плохая.
Женщина переводила взгляд с него на меня. Артём вдруг потянулся к отцу и сказал: «па-па». Он это слово к каждому встречному мужчине применял. Но сейчас попал точно.
– Это кто? – спросила женщина у Олега. Голос у неё дрогнул. – Олег, это кто?
Он молчал. Открывал рот и закрывал. А я вдруг успокоилась совсем.
– Меня Марина зовут, – сказала я ей. – Я его жена. Восемь лет в браке. А это его сын, Артём, год и месяц. А вас как зовут?
– Света, – прошептала женщина. Рука её соскользнула с его локтя. – Какая жена? Он разведённый. Он сказал, разведённый.
– Света, не слушай её, – ожил наконец Олег. – Мариш, пойдём отойдём, я объясню.
– Объяснишь? – Я даже не повысила голос. – Что объяснишь? Где совещание у начальства? Где объект за тысячу километров?
Из коляски заплакал ребёнок. Маленький совсем, месяцев шесть. Света подхватила его на руки, прижала к себе, но смотрела на Олега, и в глазах у неё было то же, что у меня минуту назад. Она тоже считала.
– Сколько ты ей платишь? – спросила я. – Или мне? Семьдесят обещал, тридцать оставлял. На вас двоих, значит, раскидывал.
Соседка с пакетами остановилась у подъезда. Потом ещё одна женщина у окна на первом этаже отодвинула занавеску. Двор был тихий, и каждое слово разносилось.
– Замолчи, – сквозь зубы сказал Олег. – Люди же кругом.
– Люди, – повторила я. – Тебе теперь стыдно перед людьми. А мне ночами одной с температурящим ребёнком не стыдно было. А тебе на вахте.
Я повернулась к Свете. Она прижимала своего малыша к груди и беззвучно плакала.
– Я не знала, – сказала она. – Клянусь, я не знала, что он женат. Он кольца не носил. Говорил, давно один.
– Верю, – ответила я. И правда поверила. – Тебе он тоже про плохую связь рассказывал?
Она кивнула. И мы стояли друг напротив друга, две обманутые женщины, с двумя его детьми на руках. А он метался взглядом между нами и не знал, к кому кинуться.
Я открыла багажник машины. Там с зимы лежала его старая спортивная сумка – он раньше сам на этой машине ездил, пока не пересел на «вахту». Я достала её и бросила к его ногам на асфальт.
– Тут твоё барахло из машины. Куртку тоже снимай, это мой подарок. Дальше сам.
– Марина, ты что устраиваешь? – Он шагнул ко мне. – При чужих людях, при ребёнке. Совсем сдурела?
– При ребёнке, – сказала я. – Вот именно. У тебя их теперь двое, и ни одного ты не качал по ночам.
Я пристегнула Артёма обратно в кресло. Олег схватил меня за рукав. Я выдернула руку.
– Ты вообще к кому из нас сегодня шёл домой? – спросила я тихо. – К ней или ко мне? Только честно, последний раз честно.
Он не ответил. И этот его молчащий рот сказал мне всё.
Я села в машину. Завела. В зеркале было видно, как Света что-то кричит ему, как он разводит руками, как падает на асфальт его синяя куртка. Я выехала со двора и не оглянулась.
Мост, река, серый апрельский день. Артём уснул на втором светофоре. Я ехала и ждала, когда накроет, когда зальёт слезами. Не накрывало. Было тихо и ровно, будто я давно это знала и только ждала подтверждения.
Дома я раздела сына, уложила, села на кухне. Налила себе чаю и в этот раз выпила горячим. Телефон молчал. Потом затрясся: Олег, звонок. Я сбросила. Ещё звонок. Сбросила. Сообщение: «нам надо поговорить, не руби сгоряча». Я отложила телефон.
Вечером заехала мама. Молча обняла меня в прихожей, постояла так. Потом мы пили чай, и она не сказала ни одного «я же тебе говорила». За это я ей была благодарна больше, чем за что-либо.
– Что делать будешь? – спросила она.
– Разводиться, – ответила я. – Завтра подам.
Она кивнула. Спорить не стала. Мама вообще всё-таки мудрая, лишнего не лезет.
Ночью я спала. Впервые за долгое время не вздрагивала от каждого сигнала телефона, не ждала под утро его дежурных строчек. Связь, выходит, была отличная. Это совесть у него плохо ловила.
***
Прошло два месяца. Развод почти оформлен, осталось последнее заседание. Олег съехал из нашей квартиры ещё весной – вещи забрал, ключи оставил на тумбочке.
К Свете он, говорят, перебрался. Только она его тоже долго не держала. Узнала всю историю, посчитала свои тридцать тысяч и выставила. Теперь он, как мне передали, снимает угол у приятеля и всем рассказывает, какая я истеричка – устроила цирк во дворе, опозорила перед всей улицей.
Он звонит. Раз в неделю стабильно. То про сына, то про то, что я не дала ему шанса. Я не беру трубку. Алименты пусть платит через приставов, раз сам считать не умеет.
Мама теперь заходит чаще, помогает с Артёмом. А я сплю спокойно. Впервые за два года – без этих ночных сообщений «связь плохая, я на объекте».
Вот только до сих пор думаю. Правильно я тогда сделала, что вывалила всё прямо там, во дворе, при ней и при соседях? Или надо было увести его в сторону, разобраться тихо, не позоря ни его, ни эту Свету, ни себя?
Перегнула я тогда? Или права была?