– Ты это называешь борщом? – Олег отодвинул тарелку на середину стола.
Я только села. Ложку ещё держала в руке. Он смотрел на свёклу так, будто я налила ему мазут из канистры.
Восемь месяцев он жил у меня. Восемь месяцев я привыкала к этому взгляду гурмана, который сам гурманом стал, кажется, вчера. До меня он питался пельменями из пачки – мне Света рассказала, она его раньше знала. А теперь сидел в моей кухне и морщил нос.
– Нормальный борщ, – сказала я. – Я его три часа варила.
– Вот именно. Три часа – а вкуса ноль.
Он отломил хлеба. Жевал и смотрел в окно с видом человека, которого жизнь обделила хорошей кухней. Мне сорок два. Я не девочка, чтобы подстраивать готовку под чужой каприз. Но я молчала. Я почему-то всё время молчала.
Олег любил рассуждать о еде. Говорил, что у него «тонкий вкус», что он вырос на настоящей кухне, что бабушка его готовила так, как теперь не умеют. Бабушку я не застала. Зато застала его привычку критиковать всё, что я ставлю на стол.
– Соли мало, – говорил он вчера про суп.
– Соли много, – говорил он сегодня про рагу.
И так каждый раз. Угодить было нельзя в принципе. Я уже начала думать, что дело во мне. Что я и правда разучилась готовить, раз человек со «вкусом» так морщится.
В тот вечер я убрала борщ молча. Вылила полкастрюли в раковину – сама, своими руками. Он даже не заметил этого. Сидел в телефоне, листал что-то, посмеивался.
– Завтра сделай нормально, – бросил он, не отрываясь от экрана.
Я стояла у мойки. Руки в горячей воде, пальцы покраснели. Что-то внутри сжалось, но я опять промолчала. Ведь он же гость, думала я. Ведь надо потерпеть.
Только он был гость, который не уходил восемь месяцев.
– Хорошо, – сказала я. – Сделаю.
А потом пришли гости. Точнее, сначала пришла Света.
* * *
Света заглянула в среду. Просто так, на чай. Села на кухне, оглядела всё своим цепким взглядом и спросила прямо:
– Марин, а он вообще тут платит за что-нибудь?
Я замялась. Стала тереть и без того чистую чашку.
– Ну… он занят сейчас. Между работами.
– Восемь месяцев между работами?
Я не ответила. А что отвечать. Она же видела сама всё насквозь.
Я тогда впервые посчитала вслух. При Свете. Достала телефон, открыла заметки, где записывала продукты. Семь тысяч в неделю на еду. Это когда он дома – а он всегда дома. Мясо ему подавай, рыбу подавай, сыр не из пачки. Гурман же. На себя одну я тратила вдвое меньше.
– А он? – спросила Света.
– Что он?
– Сколько он за восемь месяцев вложил?
Я молчала. Потому что ответ был – ноль. Круглый, ровный ноль. Ни разу. Ни за свет, ни за продукты, ни даже за хлеб, который он так картинно отламывал. Семь тысяч в неделю, восемь месяцев. Я как-то прикинула – больше двухсот тысяч ушло на одного «ценителя».
– Понятно, – сказала Света и отхлебнула чай.
В тот момент Олег вошёл на кухню. Услышал хвост разговора. И вместо того чтобы смутиться, он сделал то, чего я не ожидала. Он рассмеялся.
– Девочки секретничают? – Он облокотился о дверной косяк. – Света, ты бы видела, как она готовит. Вчера рагу было – собаке стыдно отдать.
Я застыла. Света медленно поставила чашку.
– При мне, значит, можно так, да? – тихо спросила я, когда он ушёл в комнату.
– Это ты у него спроси, – сказала Света. – Только знаешь что? Он уже четвёртый раз при мне твою еду опускает. Четвёртый. Я считаю.
Четвёртый. А я и не замечала. Привыкла, как привыкают к капающему крану. Сначала бесит, потом просто фон.
Когда Света ушла, я пошла в комнату. Сердце колотилось, но я решилась.
– Олег. Не смей при всех так говорить про мою еду.
Он оторвался от телефона. Удивился даже.
– А что я сказал? Я же пошутил. Ты чего, шуток не понимаешь?
– Это не шутка. Я готовлю, я плачу за продукты, я всё в этом доме делаю сама. А ты сидишь и оцениваешь.
– Ну так научись готовить нормально – и оценивать не буду.
Он сказал это так спокойно, так буднично. Будто констатировал погоду. И снова уткнулся в экран.
Я вышла. Стояла в коридоре, смотрела на его кроссовки у двери, на куртку на крючке. Восемь месяцев. Всё моё, всё за мой счёт, и я же ещё и виновата, что борщ не тот.
Что-то всё-таки сдвинулось во мне в тот вечер. Не лопнуло ещё. Но сдвинулось.
А впереди был Новый год. И стол на двенадцать человек.
* * *
К празднику я готовилась как ненормальная. Хотела доказать. Не ему даже – себе. Что я умею. Что я не зря всю жизнь у плиты.
Шесть часов на кухне. С самого утра. Пять блюд: запекла утку с яблоками, сделала три салата, заливное, которое мама когда-то готовила, пироги с капустой. Всё с нуля, всё своими руками. Спина не разгибалась, но стол вышел – загляденье.
Гостей было двенадцать. Света с мужем, мои коллеги, соседка с дочкой. И двое друзей Олега – Гена с женой, которых он позвал, не спросив меня. Ну ладно, думаю, пусть. Праздник же.
Все расселись. Налили. Олег уже сидел во главе стола – сам себя туда посадил, как хозяин. Хотя хозяйкой тут была я. И квартира моя, между прочим.
Подняли первый бокал. Гена похвалил утку. Соседка попросила рецепт заливного. Мне стало тепло. Вот оно, думаю, ради этого и старалась.
И тут Олег постучал вилкой по бокалу.
– Так, внимание. – Он обвёл стол рукой. – Хочу сказать про угощение.
Я замерла. Что-то ёкнуло.
– Друзья, вы не обижайтесь на хозяйку, – начал он с улыбочкой. – Но я как человек, понимающий в еде, скажу честно. – Он подцепил кусок утки, повертел на вилке. – Сухая. Салаты – из ничего. А заливное… – Он скривился. – Такое даже животным не подают.
За столом повисла тишина. Гена закашлялся. Света медленно положила вилку.
Три минуты. Ему хватило трёх минут, чтобы перечеркнуть шесть часов и всё, что я вложила. При всех. На празднике. В моём же доме.
Я смотрела на него и не узнавала. Хотя что не узнавать – он всегда таким был. Просто раньше делал это на кухне, а теперь вышел на сцену. Получил публику. И играл.
– А вы, Олег, сами-то готовите? – вдруг спросила соседка.
– Я ценитель, – он развёл руками. – Я оцениваю.
И вот тут что-то во мне щёлкнуло. Окончательно. Не громко – наоборот, очень тихо. Будто внутри выключили звук, и стало ясно как день.
Я встала. Спокойно. Все смотрели на меня.
– Ценитель, говоришь, – сказала я. – Восемь месяцев ты ценишь. За мой счёт. Ни рубля не вложил, а нос воротишь.
– Марина, не при гостях… – он понизил голос.
– А при гостях меня позорить можно было?
Я пошла в спальню. Достала из шкафа его два чемодана. Сама собрала – быстро, я же знала, где что лежит. Кроссовки из коридора, куртку с крючка. Вынесла всё в прихожую. Гости молчали, никто не ел.
Поставила чемоданы у двери. Открыла её.
– Знаешь, Олег, – сказала я ровно, – а вот это – чемоданы. И такое, как ты, даже животным не подают. Иди.
Он вскочил. Лицо красное.
– Ты с ума сошла? При всех?!
– Так и ты при всех позорил. Ключи оставь.
Он стоял, открывал и закрывал рот. Потом швырнул ключи на тумбочку, схватил чемоданы и вылетел в подъезд. Дверь я закрыла сама. Тихо. Без хлопка.
В прихожей пахло его одеколоном. Ещё пахло. Я постояла секунду, прислонившись к двери. Тишина. Только за стеной гости – ни звука. И вдруг я поняла, что дышу. Впервые за весь вечер дышу полной грудью.
Я вернулась к столу. Двенадцать пар глаз.
– Ну что, – сказала я. – Заливное и правда удалось. Налетайте.
Света первой засмеялась. Потом Гена. Потом все. Соседка пододвинула тарелку с уткой. Кто-то разлил по новой. Праздник пошёл дальше – без него, и стало легче, чем за все восемь месяцев.
Но я знала: это ещё не конец. Думала, утром он позвонит – извиняться или скандалить.
* * *
Прошёл месяц.
Олег не позвонил. Не позвонил и потом. Зато до меня дошли разговоры – через общих знакомых, через ту же Свету. Он рассказывал всем, что я «выгнала нормального мужика прямо на праздник», что я «истеричка» и «при гостях устроила цирк». Гена с женой при мне отмалчивались – свои всё-таки, но и Олега, говорят, потом отчитали. А он обиделся всерьёз.
Ключи он так и оставил на тумбочке. Я их потом убрала в ящик. Номер его удалила – не сразу, через неделю. Проверять, написал ли он, не тянуло совсем.
А я сплю спокойно. Готовлю, что хочу и как хочу. Никто не стучит вилкой по бокалу. Никто не воротит нос от моего заливного.
Иногда думаю: может, и правда зря я так – при всех, в праздник, при его друзьях? Можно же было дождаться утра, поговорить тихо, разойтись по-человечески.
А потом вспоминаю его лицо, когда он повертел утку на вилке. И понимаю, что тихо я уже восемь месяцев пыталась.
Перегнула я тогда, при всех? Или правильно сделала?