Геннадий был уверен, что вернёт деньги за два месяца. Бизнес-план казался безупречным, а бабушкина квартира — просто бумажкой в залоге. Через три месяца он стоял в подъезде и не мог заставить себя позвонить в её дверь.
Геннадий нажал кнопку лифта и тут же отпустил. Поднялся пешком на четвёртый этаж, останавливаясь на каждой площадке.
Дышал он тяжело, хотя раньше взлетал по этим ступеням за минуту. Сорок два года было дому, и стены пахли тем же, чем в детстве: кошками, варёной картошкой и чем-то железным от батарей. Он помнил этот запах с пяти лет, когда бабушка Зоя забирала его на лето, пока родители работали в две смены.
На площадке третьего этажа он остановился надолго. Вытер ладони о джинсы.
Телефон в кармане молчал. Рита не звонила уже второй день. После того разговора на кухне, когда он наконец сказал правду, она собрала сумку, забрала Полину и уехала к матери в Тулу. Не хлопнув дверью. Это было хуже, чем если бы хлопнула.
Три месяца назад всё выглядело иначе.
Геннадий сидел в кафе напротив «Сбера» и крутил в руках салфетку, пока Лёша излагал план. Лёша был его одноклассником, потом однокурсником, потом просто человеком, который периодически возникал в жизни с идеями. Идеи всегда звучали красиво.
- Гена, я тебе говорю: закупка, перепродажа, маржа сорок процентов. Минимум. Я договорился с поставщиком в Турции, контейнер уже оплачен наполовину.
- А вторая половина?
- Вторая половина это два миллиона. Которые мы вернём через шесть недель. С процентами.
Геннадий помешал остывший кофе. На дне чашки осела коричневая гуща, похожая на грязь.
- Два миллиона, Лёш. У меня нет двух миллионов.
- А квартира бабушки? Она же пустует, ты сам говорил. Бабка в санатории, потом у тебя живёт. Берёшь кредит под залог, через полтора месяца возвращаешь. Она даже не узнает.
Он сказал «бабка». Геннадий поморщился, но промолчал. Зоя Павловна не была бабкой. Она была единственным человеком, который ни разу в жизни не посмотрел на него с разочарованием.
Но два миллиона. Сорок процентов маржи. Шесть недель.
Геннадий допил кофе вместе с гущей. Горечь осела на языке и не уходила.
Рита узнала случайно.
Она искала полис ОМС в папке с документами и нашла договор. Синяя печать, подпись Геннадия внизу каждой страницы, адрес квартиры Зои Павловны чёрным по белому: улица Академика Павлова, дом 14, квартира 87.
- Что это?
Она стояла в дверном проёме кухни. Полина рисовала за столом и не поднимала головы, водя фломастером по альбому с таким нажимом, что бумага продавливалась.
Геннадий обернулся от плиты. В руке шумовка, на ней дымился пельмень.
- Где ты это взяла?
- В папке с документами. Нашей папке. Где наши документы. Что это, Гена?
Он положил шумовку на край кастрюли. Пельмень соскользнул обратно в воду.
- Это временно.
- Временно. Ты заложил бабушкину квартиру, и это временно.
- Рит, я верну через три недели. Максимум через месяц. Лёша уже получил товар, мы выходим на продажу.
- Лёша. Боже мой. Лёша, который продавал пылесосы по схеме, которую никто не понимал? Лёша, у которого жена ушла, потому что он вложил её декретные в криптовалюту?
- Это другое.
- Гена.
- Это другое, Рит.
Полина подняла голову от альбома. Ей было шесть, и она смотрела на родителей тем внимательным взглядом, от которого у Геннадия всегда сжималось что-то внутри. Не в груди. Глубже. Где-то в животе, как будто проглотил камень и он не прошёл дальше.
- Пап, пельмень утонул.
- Я знаю, зайка.
Рита положила договор на стол. Не бросила. Положила аккуратно, выровняла по краю, как она всегда делала с бумагами. И вышла из кухни.
Геннадий снял кастрюлю с огня и сел на табуретку. Пельмени он так и не доварил.
Зоя Павловна переехала к ним в ноябре прошлого года. Ей было семьдесят девять, левое колено не сгибалось до конца после перелома, и подниматься на четвёртый этаж без лифта она больше не могла. Лифт в её доме сломался в сентябре. Починить обещали к Новому году.
К Новому году не починили.
Она привезла с собой чемодан, пакет с лекарствами и герань в горшке с отбитым краем. Герань она поставила на подоконник в комнате Полины и поливала её каждое утро ровно в семь, пока все ещё спали. Геннадий знал это, потому что слышал, как она шаркает тапками по коридору. Звук был тихий, ритмичный. Как метроном.
Рита приняла Зою Павловну спокойно. Они не были близки, но и не ссорились. Зоя Павловна мыла за собой посуду, не включала телевизор после девяти и разговаривала с Полиной голосом, от которого у девочки округлялись глаза.
- Баба Зоя, а ты правда видела живого медведя?
- Видела. В пятьдесят втором году, на Урале. Он вышел к реке, а я стирала бельё. Стоим и смотрим друг на друга. Я на него, он на меня.
- И что?
- Ничего. Он ушёл. Я достирала.
Полина каждый раз просила эту историю заново. И каждый раз Зоя Павловна рассказывала её одинаково, слово в слово, как будто читала по памяти книгу, которую знала наизусть.
Геннадий любил эти вечера. Он сидел в кресле, Рита рядом на диване, Полина на полу у ног бабушки. Пахло корвалолом и мятным чаем. За окном темнело рано, и фонарь во дворе освещал качели, на которых никто не качался.
Это было до Лёши. До кафе напротив «Сбера». До договора с синей печатью.
Лёша позвонил через пять недель после закупки.
Геннадий сидел на работе, правил смету для заказчика. Телефон лежал экраном вниз. Когда он перевернул его и увидел имя, пальцы дёрнулись, как от ожога.
- Гена, тут такое дело.
Он уже знал по голосу. Лёша говорил быстро, глотая окончания, и где-то на фоне шумела улица.
- Поставщик кинул.
- Что значит «кинул»?
- Контейнер пришёл, но там не то. Вообще не то. Вместо сантехники какой-то пластиковый хлам, фитинги, которые никому не нужны. Я уже звонил ему, он трубку не берёт.
- Лёша.
- Я разберусь. Дай мне неделю.
Неделя. Потом ещё одна. Потом Лёша перестал брать трубку. Не сразу: сначала он перезванивал через час, потом через день, потом через три дня. На четвёртую неделю его номер стал недоступен.
Геннадий сидел в машине на парковке у торгового центра и смотрел, как дворник сгребает мокрые листья в кучу. Ветер разносил их обратно, и дворник начинал заново. Снова и снова. Одно и то же движение.
Он набрал Лёшу ещё раз. Гудки, потом тишина, потом механический женский голос: «Абонент недоступен».
В бардачке лежала пачка салфеток. Он достал одну, вытер лицо. Салфетка пахла бензином и чем-то сладким, детским. Полина оставила здесь леденец на прошлой неделе, и он расплавился прямо на обшивке.
Первый звонок из банка пришёл через неделю после того, как Лёша исчез.
Женский голос, вежливый до невозможности. «Геннадий Андреевич, напоминаем вам о сроке ежемесячного платежа по кредитному договору номер...» Он знал этот номер. Он выучил его, как выучивают номер камеры в тюрьме из фильмов, не специально, а потому что он отпечатывается сам.
Первый платёж он внёс вовремя. Снял с накопительного счёта, на котором лежали деньги на отпуск. Рита планировала море в августе. Полина хотела увидеть дельфинов.
Второй платёж он наскрёб, заняв у коллеги Вадима. Вадим дал без вопросов, молча перевёл на карту и только сказал: «Верни, когда сможешь». Геннадий кивнул и не смог посмотреть ему в глаза.
Третий платёж вносить было нечем.
Он пересчитал всё. Зарплата, аванс, остаток на карте Риты, мелочь в банке на холодильнике, куда они кидали монеты. Не хватало семидесяти тысяч. Семьдесят тысяч. Он повторял эту цифру, как будто повторение могло её уменьшить.
Зоя Павловна почувствовала первой.
Не Рита. Рита в те дни уже ходила по квартире с таким лицом, от которого хотелось выйти в подъезд и стоять там, пока не замёрзнешь. Но Рита молчала. А бабушка нет.
Она позвала его на кухню. Было утро, воскресенье. Полина спала, Рита ушла в магазин.
- Сядь.
Он сел. На столе стояла её кружка с отколотой ручкой. Жёлтая, с подсолнухами. Эта кружка была старше Геннадия.
- Что случилось?
- Ничего, баб Зой. Всё нормально.
- Геннадий.
Она сказала его полное имя. Не Гена, не Генка, а Геннадий. Так она говорила, когда ему было десять и он разбил окно в подъезде мячом. Так она говорила, когда ему было шестнадцать и он пришёл домой пьяный. Голос не строгий. Терпеливый. Как у человека, который готов ждать правду столько, сколько нужно.
- У меня проблемы с деньгами.
- Какие?
- Большие.
Она подняла кружку, сделала глоток. Чай был, видимо, уже холодный, потому что она не поморщилась, а просто глотнула, как воду.
- Насколько большие?
Он молчал. Она ждала. За окном каркала ворона, методично и настойчиво, как будто тоже требовала ответа.
- Я взял кредит.
- Сколько?
- Два миллиона.
- Под что?
Вот здесь он замолчал по-настоящему. Не на секунду, не на паузу. Он замолчал так, что стало слышно, как в соседней комнате тикают часы с кукушкой, которые Зоя Павловна привезла из своей квартиры.
Она поставила кружку. Подсолнухи на боку были стёрты наполовину.
- Под мою квартиру.
Это не был вопрос. Она сказала это утвердительно, как человек, который уже знал, но ждал, пока произнесут вслух.
- Да.
- Без моего согласия?
- Я... баб Зой, я оформил доверенность. Ты подписывала бумаги в октябре, помнишь? Я сказал, что это для налоговой.
Она не вздрогнула. Не побледнела. Она просто убрала руки со стола и положила их на колени. Пальцы были узловатые, с синими прожилками, и она сцепила их так крепко, что костяшки побелели.
- Для налоговой.
- Я верну деньги. Я найду способ.
- Два миллиона.
- Да.
Она встала. Медленно, придерживаясь за край стола. Левое колено не согнулось, и она перенесла вес на правую ногу с тем привычным покачиванием, которое Геннадий видел каждый день, но впервые заметил по-настоящему.
Она подошла к окну и стала смотреть во двор. Там ничего не происходило. Пустая детская площадка, замёрзшая лужа у бордюра, чей-то кот на скамейке.
- Я в этой квартире сорок шесть лет прожила, Гена.
Она назвала его Гена. Не Геннадий. И от этого стало хуже.
- Мы с дедом туда въехали, когда твоей маме было два года. Обои клеили сами, кухню ремонтировали три раза. Дед паркет циклевал по выходным, руки в мозолях, а он всё равно шлифовал и шлифовал, пока не заблестел.
Она говорила ровно. Без надрыва. Как будто зачитывала список покупок.
- Там на стене в коридоре до сих пор метки, где мы рост Любы отмечали. Помнишь? Ты же видел.
- Помню.
- И ты это заложил.
Она не повернулась. Геннадий смотрел на её спину: худую, чуть сгорбленную, в бордовом халате, который она носила уже лет пятнадцать и не хотела менять, потому что «ткань хорошая, ещё советская».
Он хотел сказать что-то. Объяснить. Про Лёшу, про контейнер с фитингами, про сорок процентов маржи, которые казались такими реальными. Но все слова застряли где-то в горле и не двигались ни вверх, ни вниз.
Рита вернулась из магазина через полчаса.
Она поставила пакеты на пол в прихожей. Молоко, хлеб, яблоки для Полины. Из пакета торчала коробка с хлопьями, яркая, с нарисованным попугаем.
- Зоя Павловна плачет, - сказала Рита. Не спросила. Сказала.
Она стояла в дверях кухни и смотрела на Геннадия, который сидел на том же месте, где сидел полчаса назад. Кружка бабушки стояла на столе. Чай в ней давно остыл, и на поверхности образовалась тонкая плёнка.
- Она знает?
- Да.
- Ты ей рассказал.
- Она сама догадалась.
Рита закрыла глаза. На секунду. Как будто считала до трёх. Или до десяти. Когда открыла, лицо было спокойным, но руки, которые она убрала за спину, Геннадий видел: они тряслись.
- Гена, я не знаю, что мне тебе сказать.
- Не надо ничего говорить.
- Нет, надо. Потому что если я не скажу сейчас, я скажу потом. И потом будет хуже.
Она села напротив. Между ними стояла кружка с подсолнухами.
- Ты обманул единственного человека, который в тебя верил без условий. Ты подделал доверенность. Ты вложил её квартиру в аферу.
- Это не была афера.
- Гена.
- Это не была афера, Рит. Я думал, что это настоящий бизнес.
- Ты думал. Ты всегда думаешь. Ты думал, когда вложился в автомойку с Серёгой. Ты думал, когда купил биткоины на мои декретные.
- Я вернул декретные.
- Через полгода. И мы полгода жили на мою зарплату и занимали у мамы.
Он смотрел на стол. На кружку. На подсолнухи, стёртые наполовину.
- Я всё исправлю.
- Чем? Как ты исправишь два миллиона? Ты зарабатываешь восемьдесят тысяч в месяц. Даже если не есть и не платить за квартиру, это два года. Банк столько ждать не будет.
Она была права. Он знал, что она права. И от этого знания внутри всё стягивалось в узел, который невозможно было развязать.
На следующий день Рита уехала.
Она собирала вещи тихо, пока он был на работе. Полина рисовала в своей комнате. Зоя Павловна сидела в кресле и смотрела в стену.
Когда Геннадий вернулся, на вешалке не было Ритиного пальто. В ванной исчезла её зубная щётка. Розовая. С мягкой щетиной, которую она покупала всегда одну и ту же, в одной и той же аптеке.
На кухонном столе лежала записка. Ритин почерк, ровный, учительский. Она работала логопедом и привыкла писать так, чтобы каждая буква читалась.
«Я у мамы. Полина со мной. Позвоню, когда буду готова разговаривать.»
Он перечитал записку четыре раза. Потом сложил и убрал в карман. Потом достал и перечитал ещё раз.
Зоя Павловна вышла из комнаты. Тапки шаркали по полу.
- Ушла?
- Да.
- Правильно сделала.
Геннадий повернулся к ней. Она стояла в дверях. Маленькая. Метр пятьдесят шесть. Когда-то, когда он был ребёнком, она казалась ему огромной. Самым большим человеком на свете.
- Баб Зой...
- Не надо, Гена. Сейчас не надо.
Она вернулась к себе. Дверь закрылась тихо. Без щелчка.
Он начал считать.
Сидел ночами на кухне, включив только свет над плитой, и вбивал цифры в калькулятор на телефоне. Зарплата. Возможная подработка. Продать машину. Она старая, больше четырёхсот тысяч не дадут. Занять у отца. Отец мог дать тысяч триста, если не расспрашивать, на что.
Итого выходило чуть больше семисот. Из двух миллионов.
Он открывал сайты с объявлениями о работе. Водитель, курьер, грузчик. По вечерам и выходным. Можно набрать ещё тысяч сорок в месяц, если не спать.
В три часа ночи он закрывал телефон и сидел в темноте. Холодильник гудел. Кран на кухне капал: Рита давно просила починить, а он всё откладывал. Теперь капли стучали по нержавейке, и каждая звучала как упрёк.
Он встал, подошёл к крану, повернул до упора. Капать не перестало.
Через неделю он поехал к Лёше.
Адрес знал: они были на новоселье два года назад, когда Лёша купил однушку в Мытищах и хвастался, что скоро переедет в двушку. Не переехал.
Дверь открыла женщина. Не Лёшина жена, та давно ушла. Другая. Молодая, с мокрыми волосами и полотенцем на плече.
- Алексей дома?
- Нет. А вы кто?
- Друг.
- У него нет друзей.
Она сказала это без злости. Просто констатировала, как говорят «на улице дождь» или «молоко кончилось».
- Он уехал. Три дня назад. Сказал, к маме в Воронеж. Вещи забрал.
- Все?
- Все, которые поместились в спортивную сумку.
Геннадий постоял на площадке. Женщина смотрела на него, держась за дверь.
- Он вам тоже должен? - спросила она.
- Нет. Не мне.
Он спустился по лестнице и вышел во двор. Мытищи в феврале выглядели так, как будто кто-то высосал из мира все краски: серые дома, серый снег, серое небо. Даже машины на парковке казались серыми.
В кармане завибрировал телефон. Номер незнакомый.
- Геннадий Андреевич? Это банк. По вашему договору зафиксирована просрочка платежа. Мы хотели бы обсудить...
- Я в курсе.
- Нам необходимо встретиться.
- Я знаю.
Он повесил трубку и сел в машину. Руки на руле были ледяные, и он сжал их так, что суставы хрустнули.
Отец узнал от матери. Мать узнала от Риты. Цепочка сработала за сутки.
Отец позвонил в субботу утром. Геннадий стоял у мойки, мыл тарелку после завтрака. Завтрак был один: яичница. Зоя Павловна ела у себя в комнате и почти не выходила.
- Ты что наделал?
Отец говорил тихо. Это было страшнее крика.
- Пап.
- Мать квартиру заложил. Мою мать. Ты соображаешь вообще?
- Я верну.
- Чем? Песнями? Ты каждый раз это говоришь, и каждый раз я за тобой подбираю.
- Я не просил тебя подбирать.
- А кто просил? Кто звонил мне, когда с автомойкой прогорел? Кто приезжал с бутылкой и сидел на моей кухне до четырёх утра, пока мать тебе в лицо говорила, что ты безответственный?
Геннадий выключил воду. Тарелка стояла в мойке, вода стекала с неё на металл, и звук был похож на тот капающий кран, который он так и не починил.
- Пап, я разберусь.
- Андреич. Я тебя по отчеству назову, раз ты взрослые решения принимаешь. Ты хоть понимаешь, что банк заберёт квартиру? Это не угроза, это процедура. Они подадут в суд, суд вынесет решение, приставы опечатают дверь. И бабушка твоя, которая тебя кормила, растила, штаны тебе стирала, когда мы с матерью на смене были, останется без единственного жилья.
- Она живёт у нас.
- Она живёт у вас, потому что лифт не работает. А когда починят? Куда она вернётся? В квартиру, которой больше нет?
Отец замолчал. В трубке было слышно, как мать что-то говорит на фоне. Отец ответил ей глухо: «Подожди». И снова к Геннадию:
- Я дам триста тысяч. Больше нет. Но ты мне в глаза посмотришь, когда приедешь за ними. И матери расскажешь сам.
Геннадий приехал за деньгами в понедельник.
Родители жили в Подольске, в пятиэтажке с палисадниками и лавочками у подъезда. Мать стояла на кухне и резала лук. Глаза красные, но не от лука.
- Сядь, поешь.
- Я не голодный, мам.
- Сядь.
Он сел. Она поставила перед ним тарелку борща. Горячего. Густого. С куском мяса, который она вырезала из лопатки, потому что он с детства любил именно лопатку. Она помнила это через тридцать восемь лет.
Он съел три ложки и остановился.
- Мам.
- Ешь.
- Мам, я...
- Я знаю. Ешь борщ.
Отец вошёл, положил конверт на стол. Белый, почтовый. Толстый. Триста тысяч купюрами по пять тысяч. Шестьдесят бумажек.
- Спасибо.
- Не благодари. Верни бабушке квартиру. Остальное мне не интересно.
Он забрал конверт. Мать так и стояла у плиты. Лук шипел на сковороде, и кухня пахла так, как пахнут все кухни всех матерей: маслом, луком и чем-то, что не имеет названия, но от чего хочется сесть на пол и заплакать.
Он не заплакал. Он вышел, сел в машину и двадцать минут сидел на парковке, не заводя мотор.
Машину он продал через три дня.
Четыреста десять тысяч. Покупатель, мужик из Люберец, пригнал эвакуатор и забрал её прямо от подъезда. Геннадий стоял и смотрел, как серебристую «Мазду» поднимают на платформу. Эту машину они с Ритой купили пять лет назад, взяв автокредит, который выплатили только в прошлом году. Полина делала свои первые шаги к этой машине на парковке у торгового центра. Рита снимала на телефон, а он стоял на коленях и ловил дочку за руки.
Эвакуатор уехал. Место на парковке осталось пустым.
Итого: триста от отца, четыреста десять за машину. Семьсот десять. Из двух миллионов.
В банк он пошёл в среду.
Офис на третьем этаже, бежевые стены, кондиционер гудит так, что от него болит голова. Менеджер, мужчина лет тридцати с аккуратной бородкой и бейджиком «Дмитрий», смотрел в монитор и качал головой.
- Геннадий Андреевич, просрочка по вашему договору составляет сорок семь дней. Начислены пени. Общая сумма задолженности на текущий момент: два миллиона сто восемнадцать тысяч.
- Я могу внести семьсот.
- Семьсот тысяч?
- Да.
- Это покроет просрочку и часть тела кредита. Но остаток по-прежнему значительный.
- Я знаю.
- Мы можем предложить реструктуризацию. Увеличение срока, снижение ежемесячного платежа. Но залог остаётся. Квартира остаётся в обременении до полного погашения.
- Сколько это будет в месяц?
- При реструктуризации на пять лет, около тридцати двух тысяч.
Тридцать две тысячи. При зарплате восемьдесят. Минус аренда, коммуналка, еда. Минус Полина, у которой скоро школа.
Но платить можно.
- Оформляйте.
Дмитрий кивнул и начал печатать. Принтер зажужжал, выплёвывая листы с мелким шрифтом.
Геннадий подписал всё не читая. Не потому что не хотел вникать. А потому что знал: выбора нет. Не было его три месяца назад, когда он садился в кафе напротив этого самого банка. Он просто тогда думал, что выбирает.
Вечером он приехал домой на автобусе.
Впервые за пять лет. Автобус пах бензином, мокрой одеждой и чипсами. Окно запотело, и он протёр его ладонью. За стеклом проплывали фонари, и каждый оставлял на мокром стекле жёлтую полосу.
Дома было тихо. Зоя Павловна сидела в кресле у окна и вязала. Спицы мелькали быстро, хотя пальцы с трудом разгибались. Она вязала носки. Маленькие, детские.
- Для Полины?
- Для Полины.
Он сел рядом, на край дивана. Между ними было расстояние в полтора метра, но казалось, что в километр.
- Я был в банке. Оформил реструктуризацию. Буду платить пять лет. Квартира в залоге, пока не выплачу всё.
- Пять лет.
- Да.
Она не перестала вязать. Спицы стучали друг о друга: тик-тик-тик.
- Мне через пять лет будет восемьдесят четыре, Гена.
Он не нашёл, что ответить. Число повисло в воздухе между ними, и он физически чувствовал его вес.
- Я верну квартиру. Обещаю.
- Ты мне три месяца назад обещал, что бумаги для налоговой.
Он опустил голову. Спицы стучали.
- Я не прощу тебя, Гена. Не сегодня.
Он кивнул.
- Но я и не выгоню. Потому что ты мой внук. И потому что Полине нужен отец, даже такой.
Даже такой. Два слова. Они вошли под кожу и остались.
Рита позвонила через четыре дня.
Он стоял на остановке, ждал автобус. Шёл мелкий снег, и воротник куртки промок насквозь. Когда на экране высветилось её имя, он чуть не уронил телефон.
- Рит.
- Я разговаривала с мамой. И с твоим отцом. Он мне рассказал про реструктуризацию.
- Да.
- Ты продал машину.
- Да.
- Полина каждый день спрашивает, когда мы вернёмся.
Он зажмурился. Снег попадал на лицо и таял.
- Я не знаю, вернусь ли я, Гена. Не знаю. Мне нужно время.
- Сколько?
- Я не знаю.
- Ладно.
- Но Полина. Ей нужно в школу в сентябре. Документы здесь, поликлиника здесь, логопед здесь. Я не могу вечно сидеть в Туле.
- Приезжай. Хоть завтра.
- Не завтра. Но скоро.
Она повесила трубку. Автобус подъехал, двери открылись. Внутри было тепло и тесно. Кто-то толкнул его рюкзаком, кто-то наступил на ногу. Он не заметил.
В марте он устроился на подработку.
По вечерам развозил продукты для сервиса доставки. На своих ногах, без машины: пешая доставка по району. Рюкзак зелёный, с логотипом. Двенадцать заказов за смену, если повезёт. Оплата сдельная.
Он приходил домой в одиннадцать, иногда позже. Ноги гудели. Ступни стёрты, несмотря на две пары носков. Те самые носки, которые связала Зоя Павловна для Полины, он надевал поверх своих: они были малы, но грели пальцы.
Она видела. Не сказала ничего.
Завтрак он готовил себе сам: яичница, хлеб, чай. Обед пропускал. Ужин тоже готовил сам, но теперь ставил тарелку и для бабушки. Она выходила из комнаты, садилась, ела молча и уходила.
Они почти не разговаривали. Не из-за злости. Из-за того, что слова закончились. Все были сказаны в то воскресное утро на кухне, и новые пока не появились.
Рита вернулась в апреле.
Без предупреждения. Он пришёл с работы в половине восьмого и увидел в прихожей маленькие розовые кроссовки.
Полина выбежала из комнаты.
- Папа!
Он присел на корточки. Она врезалась в него на полном ходу, обхватила за шею, и от неё пахло яблочным соком и пластилином. Волосы отросли, и чёлка лезла в глаза.
- Ты выросла.
- На два сантиметра! Бабушка Лена мерила!
Рита стояла в дверях кухни. Руки скрещены на груди. Худая. Под глазами тени. Волосы убраны назад, без серёжек, которые она всегда носила, даже дома.
- Привет.
- Привет.
Полина убежала обратно в комнату, к Зое Павловне. Было слышно, как она рассказывает что-то про поезд и про тётю, которая ела бутерброд с колбасой.
- Я не простила, - сказала Рита.
- Я знаю.
- Но я вернулась. Потому что Полина. И потому что убегать тоже не выход.
- Хорошо.
- Это не «хорошо», Гена. Это условие. Я буду контролировать деньги. Все. Каждый рубль. Никаких Лёш, никаких схем, никаких подписей на чужих документах. Если хоть раз.
- Не будет.
- Не перебивай. Если хоть раз повторится, я уйду и заберу Полину. И в суде буду требовать полную опеку. Ты понимаешь?
- Понимаю.
Она опустила руки. Пальцы были красные, как будто она всю дорогу в поезде сжимала что-то крепко и только сейчас разжала.
- Поставь чайник.
Он поставил.
Лифт в доме Зои Павловны починили в мае.
Она узнала от соседки, которая позвонила и сказала: «Зой, лифт работает, можешь возвращаться». Зоя Павловна выслушала и положила трубку.
Она не поехала.
Квартира стояла пустая, под обременением банка. Ключи лежали в верхнем ящике комода, в той же комнате, где она вязала носки и поливала герань по утрам.
Геннадий нашёл её на кухне вечером. Она стояла у окна с кружкой. Жёлтой, с подсолнухами.
- Баб Зой.
- Что?
- Лифт починили.
- Знаю.
- Хочешь поехать? Посмотреть?
- Нет.
- Почему?
- Потому что я не хочу смотреть на квартиру, которая мне не принадлежит. Пока она снова не станет моей, мне там нечего делать.
Она сделала глоток. Чай был горячий, и пар поднимался к потолку, закручиваясь в спирали.
- Ты платишь?
- Плачу.
- Каждый месяц?
- Каждый.
- Хорошо.
Она помолчала. За окном дети гоняли мяч по двору, и их крики долетали сквозь стекло приглушённо, как через воду.
- Гена.
- Да?
- Ты когда-нибудь поймёшь, что ты сделал. Не сейчас. Потом. Когда Полина вырастет и ты будешь бояться, что кто-нибудь сделает с ней то же самое.
- Я уже понимаю.
- Нет. Ты думаешь, что понимаешь. Это разные вещи.
Она поставила кружку в раковину, вымыла, вытерла полотенцем и убрала в шкаф.
Геннадий стоял и смотрел. Кружка исчезла за дверцей, и кухня стала пустее.
Каждый месяц он переводил тридцать две тысячи.
В июне, в июле, в августе. В сентябре Полина пошла в школу. Рита провожала её утром, он встречал вечером после доставки. Иногда успевал, иногда нет.
Зоя Павловна связала Полине шарф к осени. Красный, длинный, с кисточками. Полина наматывала его в три слоя и всё равно болтала на перемене с открытым горлом, потому что «жарко, баба Зоя, ну жарко же».
Геннадий видел, как бабушка смотрела на Полину. С тем выражением, которое он помнил с детства: спокойная внимательность. Без суеты. Без лишних слов. Просто присутствие рядом.
На него она так больше не смотрела.
Не с осуждением. Не с обидой. Просто иначе. Как смотрят на человека, которого знали одним, а он оказался другим. И нужно заново привыкать.
Он привыкал к этому взгляду. К автобусу вместо машины. К зелёному рюкзаку с логотипом. К цифрам в приложении банка, которые уменьшались так медленно, что казалось, они стоят на месте.
Но уменьшались.
В ноябре он подсчитал: осталось миллион шестьсот. Четыре года и два месяца при нынешнем графике.
Четыре года.
Он закрыл приложение и пошёл на кухню. Поставил чайник. Достал из шкафа кружку с подсолнухами, налил кипяток, бросил пакетик чая.
Потом поставил кружку обратно. Взял свою, белую, без рисунка.
Подсолнухи. Это не его кружка.
В декабре Полина спросила:
- Пап, а почему у нас нет машины?
- Продали.
- Зачем?
- Нужны были деньги.
- На что?
- На важное.
Она посмотрела на него. Серьёзно, по-взрослому, тем взглядом, от которого внутри сдвигался камень.
- Пап, а ты грустный?
- Нет, зайка. Я просто устал.
- А когда не будешь устать?
- Когда-нибудь.
Она кивнула и вернулась к урокам. Прописи. Буква «Д». Палочка, кружочек, хвостик. Она выводила её старательно, высунув кончик языка.
Геннадий сидел рядом и смотрел на её руку. Маленькая, с чернильным пятном на указательном пальце. И он подумал, что через двадцать лет эта рука будет подписывать документы. И он хотел бы, чтобы она подписывала только свои.
Новый год встречали вчетвером.
Рита приготовила оливье и запекла курицу. Полина нарядила ёлку шарами и дождиком, который лез во все щели и потом находился в самых неожиданных местах: в ботинке, в кармане пальто, в коробке с чаем.
Зоя Павловна надела тёмно-синее платье. Геннадий не помнил, когда видел её в платье в последний раз. Может, на свадьбе родителей. На фотографии, чёрно-белой, с загнутыми краями.
- Красивое платье, баб Зой.
- Дед подарил. В семьдесят восьмом.
Она разгладила подол ладонью. Ткань была плотная, тёмная, с маленькими белыми точками, которые при ближайшем рассмотрении оказались звёздочками.
Полина залезла к ней на колени.
- Баба Зоя, загадай желание!
- Загадала.
- Какое?
- Если скажу, не сбудется.
Она посмотрела на Геннадия. Коротко. Без улыбки. И он понял, что она загадала.
Он понял.
Куранты били по телевизору. Рита разлила шампанское. Ему и себе. Бабушке налила компот. Полина чокалась стаканом с яблочным соком.
- С Новым годом.
- С Новым годом.
Геннадий поднял бокал. Пузырьки поднимались вверх и лопались на поверхности, один за другим.
Четыре года. Он будет платить четыре года.
Он выпил шампанское до дна. Поставил бокал и посмотрел на бабушку. Она держала Полину на коленях и что-то шептала ей на ухо. Полина хихикала.
На подоконнике стояла герань. Зоя Павловна поливала её каждое утро ровно в семь. Листья были зелёные, крепкие. Один бутон, красный, набух и не раскрылся. Ждал.
Геннадий убрал бокал в мойку. Вымыл. Поставил сушиться.
За окном начали стрелять салюты. Полина прижалась лицом к стеклу. Огни отражались в её глазах: красные, жёлтые, белые.
Никто не сказал ничего важного. Все важное уже было сказано. Или ещё не было. Он не знал наверняка.
Но кран на кухне больше не капал. Он починил его вчера.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: