Лена готовила тридцатилетие дочери полгода. Продумала каждую мелочь: от скатерти до рассадки гостей. Но свекровь Зинаида Павловна решила, что главное место за столом принадлежит ей по праву.
Лена переставила карточку с именем третий раз за утро. Маленький прямоугольник из крафтовой бумаги с надписью «Полина» никак не хотел стоять ровно на тарелке.
Пальцы подрагивали. Не от холода, от того, что внутри всё натянулось, как бельевая верёвка на ветру. Тридцать лет дочери. Круглая дата. И первый юбилей, который Лена организовывала сама, без помощи мужа, без подсказок, без чужих советов.
Стол она накрыла в большой комнате, сдвинув два обеденных и один раскладной. Белая скатерть, которую купила ещё в ноябре на распродаже, пахла крахмалом и чем-то цветочным, как будто в магазине её хранили рядом с мылом. По центру стояли три низких букета: розы кремового оттенка с веточками эвкалипта. Лена видела такие в журнале и три недели искала флориста, который сделает именно так.
- Мам, ты опять карточки двигаешь?
Полина стояла в дверях. Волосы ещё мокрые после душа, халат съехал с плеча. Тонкая, ростом метр шестьдесят восемь, с длинной шеей и родинкой у левого уха. В детстве эта родинка казалась Лене точкой, которую кто-то поставил специально, чтобы она всегда узнавала свою дочь.
- Не двигаю. Поправляю.
- Одно и то же.
Полина прошла к столу, взяла виноградину из вазы, закинула в рот.
- Вкусный. Где брала?
- На Центральном. Там узбек торгует у входа, я у него всегда беру.
Полина кивнула и ушла одеваться. А Лена снова посмотрела на стол. Двадцать четыре гостя. Рассадка заняла у неё два вечера: кто с кем рядом, кто с кем не разговаривает, кого посадить ближе к выходу, потому что курит каждые полчаса.
Во главе стола стояла карточка Полины. Именинница. Справа от неё место Лены. Слева Артёма, Полининого мужа. Всё продумано, всё расставлено.
Телефон на подоконнике завибрировал.
Сообщение от Зинаиды Павловны: «Буду к пяти. Везу свой салат с крабовыми палочками. Полинке понравится».
Лена прочитала, закрыла экран и положила телефон обратно. Ладони стали влажными. Она вытерла их о фартук.
Зинаида Павловна, мать Артёма, всегда входила в квартиру так, будто инспектировала объект. Сначала взгляд по стенам. Потом по полу. Потом на человека, который открыл дверь.
Ей было пятьдесят семь. Невысокая, метр пятьдесят девять, плотная, с короткой стрижкой, выкрашенной в медный цвет. Брови она рисовала каждое утро тонким карандашом, и левая всегда получалась чуть выше правой, отчего лицо имело выражение лёгкого недоверия. Всегда. Даже когда она улыбалась.
На юбилей Зинаида Павловна пришла в бордовом платье с жемчужными бусами, которые, по её словам, подарил ей покойный муж на двадцатилетие свадьбы. Бусы она надевала на каждое семейное мероприятие и каждый раз рассказывала их историю заново.
- Леночка, здравствуй, – сказала она с порога. Поцеловала воздух у щеки невестки и протянула пластиковый контейнер. – Вот, салатик. Поставь в холодильник пока, а перед подачей переложи в нормальную миску. Не в эту вашу стеклянную, а в фарфоровую. Есть у тебя фарфоровая?
- Здравствуйте, Зинаида Павловна. Есть.
- Ну и хорошо.
Она прошла в комнату. Лена слышала, как каблуки стучат по паркету. Потом тишина. Зинаида Павловна остановилась у стола.
Когда Лена вошла в комнату, свекровь стояла у торца стола и держала в руках карточку Полины.
- Это что такое?
- Рассадка. Карточки с именами.
- Я вижу, что карточки. Я спрашиваю, почему Полина сидит здесь.
- Потому что она именинница.
Зинаида Павловна положила карточку обратно. Но не на то место. Чуть левее, на другую тарелку.
- Именинница, – повторила она, как будто пробовала слово на вкус. – И поэтому она во главе стола?
- Да.
Лена стояла в дверях с контейнером в руках. Крышка была холодная и скользкая.
- Леночка. Во главе стола садится старший. Так принято. Так было у нас, так было у моей мамы, так должно быть и здесь.
Она сказала это спокойно. Без нажима. Как объясняют очевидное ребёнку, который ещё не понял устройства мира.
- Зинаида Павловна, это Полинин юбилей. Она решила сама.
- Полина молодая, она не знает таких вещей. А я знаю. И я считаю, что место во главе стола должно быть моим.
Контейнер в руках Лены стал тяжелее. Или ей так показалось.
Артём приехал в половине пятого. Высокий, метр восемьдесят четыре, сутулый, с привычкой тереть переносицу, когда нервничает. Он внёс в квартиру два пакета из кулинарии и коробку с вином.
- Мать уже здесь? – спросил шёпотом, заглянув на кухню.
- Уже.
- И как?
- Хочет сесть во главу стола.
Он потёр переносицу.
- Я поговорю.
- Артём.
- Что?
- Просто поговори. Не соглашайся ради тишины.
Он посмотрел на неё. Глаза у него были серые, с тёмной каймой вокруг радужки, и в такие моменты они становились почти прозрачными. Лена знала этот взгляд: он уже считал, во сколько ему обойдётся этот разговор.
- Ладно, – сказал и ушёл в комнату.
Лена осталась на кухне. Достала контейнер из холодильника, открыла. Салат с крабовыми палочками. Кукуруза, рис, майонез. Зинаида Павловна готовила его одинаково уже лет пятнадцать: ни соли больше, ни соли меньше. Лена переложила салат в фарфоровую миску. Белую, с золотой каймой. Ту самую, которую когда-то подарила свекровь.
Из комнаты доносились голоса. Не крик. Просто два голоса, которые не находили общей частоты. Как радиоприёмник, который ловит две станции одновременно.
- Мам, это Полинин день.
- Я не против Полины. Я за порядок. В нашей семье всегда так было.
- Это не наша семья. Это ваша традиция.
- Наша. И твоя тоже. Ты мой сын.
Тишина. Лена считала секунды. На восьмой Артём сказал:
- Хорошо. Я спрошу у Полины.
Он вышел на кухню. Переносица была красной.
- Она не сдвинется, – сказал тихо. – Ты же знаешь.
- Знаю.
- Может, проще пересадить? Полина не обидится.
Лена поставила миску на стол. Фарфор стукнул о столешницу громче, чем она рассчитывала.
- Полина не обидится. А я обижусь.
Он снова потёр переносицу.
- Лен.
- Что?
- Не начинай.
- Я не начинаю. Я заканчиваю. Полина сидит во главе стола. Это её юбилей. Точка.
Артём взял стакан, налил воды, выпил. Поставил стакан в раковину. Ушёл.
Гости начали приходить к пяти. Сначала Полинины подруги. Три девушки, шумные, в ярких платьях, с пакетами подарков. Потом тётя Рая, Ленина сестра, с мужем Геннадием. Геннадий сразу нашёл балкон и закурил.
Лена встречала, принимала пальто, убирала обувь. Квартира наполнялась голосами, духами, звоном посуды. Пахло запечённой индейкой и розмарином. И ещё чуть-чуть лаком для волос, потому что Полина укладывалась в последний момент и побрызгала щедро.
Зинаида Павловна сидела в кресле у окна и разговаривала с тётей Раей. Точнее, говорила Зинаида Павловна, а тётя Рая кивала и время от времени бросала на Лену взгляд, который означал: «Спаси меня».
- Когда мой Юрий был жив, – говорила свекровь, поправляя бусы, – мы каждый год собирали стол на двадцать человек. И всегда Юрий сидел во главе. А после него я. Потому что так принято. Потому что уважение к старшим никто не отменял.
Тётя Рая кивнула и отпила вино.
Лена отвернулась. В прихожей звонок. Пришли ещё четверо. Коллеги Полины по работе. Молодые, весёлые, с бутылками шампанского и тортом, хотя торт у Лены уже был заказан.
Два торта. Ладно. Бывает.
Она расставляла бокалы, когда Полина подошла.
- Мам, бабушка Зина мне сказала, что хочет сесть на моё место.
- Я знаю.
- И что делать?
- А ты что хочешь?
- Я хочу сесть на своё место. Это мой юбилей.
- Вот и сядь.
Полина посмотрела на мать. В глазах что-то мелькнуло: не страх, скорее удивление. Как будто она ждала другого ответа.
- А если скандал будет?
- Не будет.
- Откуда ты знаешь?
- Не знаю. Но это твоё место.
Полина кивнула, повернулась и ушла к подругам. Спина прямая. Подбородок чуть выше обычного. Лена это заметила.
В шесть пригласили к столу. Лена стояла у двери в комнату и наблюдала, как гости ищут свои карточки. Кто-то смеялся, кто-то менялся местами с соседом. Нормальная суета. Стулья скрипели по паркету. Звенели бокалы.
Полина прошла к торцу стола и села на своё место. Спокойно. Положила салфетку на колени, поправила вилку.
Зинаида Павловна стояла у своего стула. Третий слева. Между Геннадием и какой-то Полининой коллегой. Она держала карточку со своим именем двумя пальцами, как чек из магазина.
- Леночка, – позвала негромко. – Подойди.
Лена подошла.
- Здесь ошибка.
- Нет ошибки, Зинаида Павловна. Это ваше место.
- Моё место, – она указала на торец стола, – там.
Голос был тихий. Но в комнате, где двадцать четыре человека только что шумели, стало заметно тише. Не потому что все услышали. А потому что те, кто сидел рядом, перестали разговаривать.
Полина смотрела на бабушку мужа. Артём смотрел в тарелку.
- Зинаида Павловна, – сказала Лена. – Сегодня Полинин юбилей. Она сидит во главе стола. Так решено.
- Кем решено?
- Мной.
Свекровь подняла левую бровь. Ту самую, которая всегда была чуть выше. Теперь она поднялась ещё.
- Тобой, – повторила она. И в этом слове было всё: и удивление, и оценка, и приговор.
- Да. Мной. Я организовала этот вечер. Я накрыла этот стол. И я решила, кто где сидит.
Тишина длилась четыре секунды. Лена считала.
Потом Зинаида Павловна положила карточку на тарелку, отодвинула стул и села. Ровно. Спину прижала к спинке. Бусы качнулись и замерли.
Никто не сказал ни слова. Геннадий откашлялся и потянулся за хлебом.
Первый тост подняла Полина.
- Спасибо, что пришли. Мне тридцать, и я наконец-то чувствую, что это нормально.
Все засмеялись. Чокнулись. Зазвенело стекло, и комната ожила заново.
Лена пила белое вино. Кислое, с привкусом зелёного яблока. Она не любила белое, но красное пятно на белой скатерти было бы катастрофой.
Зинаида Павловна ела молча. Аккуратно. Вилку держала в левой руке, нож в правой. Спина по-прежнему прямая. С Геннадием она обменялась парой фраз про погоду. С Полининой коллегой не заговорила вовсе.
Артём наклонился к Лене.
- Ты в порядке?
- Да.
- Она обиделась.
- Я вижу.
- И что?
- И ничего. Она сидит. Ест. Всё хорошо.
Он хотел сказать что-то ещё. Лена видела, как слова собираются у него за губами, как он их придерживает, перебирает, выбирает. Но ничего не сказал. Только отпил вино и повернулся к соседу.
Лена положила руку на скатерть. Ткань под пальцами была прохладной и гладкой. Она провела по ней ладонью, как будто разглаживала что-то невидимое.
После горячего Зинаида Павловна встала и вышла из комнаты. Лена заметила, но не пошла следом. Прошло пять минут. Семь. Десять.
Полина наклонилась.
- Мам, бабушка Зина ушла куда-то.
- В коридоре, наверное.
- Может, сходишь?
- Может.
Лена встала. Ноги затекли от долгого сидения, и первые два шага получились неуклюжими. Она нашла свекровь в прихожей. Зинаида Павловна стояла у зеркала и поправляла бусы. Пальцы двигались медленно, перебирали жемчужины одну за другой.
- Зинаида Павловна.
Та не обернулась.
- Я слышу.
- Вернётесь за стол? Скоро торт.
- Два торта, я заметила. Ваш и чужой.
- Оба хорошие.
Свекровь повернулась. В тусклом свете прихожей её лицо выглядело старше. Морщины у рта стали глубже, и тени под глазами проступили яснее. Ей было пятьдесят семь, но сейчас она выглядела на все шестьдесят с лишним.
- Ты думаешь, я ради себя? – спросила она. Голос дрогнул, на полтона ниже обычного.
- Я не думаю, Зинаида Павловна. Я знаю, что вы привыкли иначе.
- Привыкла. Мой муж всегда сидел во главе стола. Когда его не стало, это место занял мой отец. Потом отца не стало. И я села туда. Не потому что хотела. А потому что больше некому.
Она замолчала. Бусы лежали на груди ровно, одна к одной.
- И когда сегодня я увидела, что там сидит Полина, мне стало... Не обидно. Не знаю, как сказать. Пусто. Как будто место, которое я занимала, больше не существует. И я вместе с ним.
Лена слушала. Стояла в двух шагах, руки вдоль тела. В комнате кто-то засмеялся. Звякнула ложка о тарелку. Гул голосов доносился глухо, как из-под воды.
- Я понимаю, – сказала Лена. И это было правдой. Не вежливость, не уступка. Она действительно поняла. Не головой. Где-то ниже.
- Но, Зинаида Павловна, Полине тридцать. И сегодня её день. Не мой, не ваш. Её. И ей важно сидеть на этом месте не потому, что она старшая. А потому, что она именинница. Это другое.
Свекровь молчала. Перебирала бусы. Жемчужина, ещё одна, ещё.
- Я не забираю ваше место, – добавила Лена. – Оно ваше. Просто сегодня один вечер, когда оно Полинино.
Зинаида Павловна выпрямилась. Подбородок поднялся. Спина стала ровнее. Привычка, которая сидела глубже любой обиды.
- Хорошо, – сказала она. – Хорошо.
И пошла обратно в комнату.
Торт внесли в восемь. Тридцать свечей горели неровно, и пламя качалось от дыхания гостей, которые столпились вокруг. Полина зажмурилась, загадала желание и задула все разом. Один огонёк задержался на секунду, мигнул и погас.
Зинаида Павловна сидела на своём месте. Третий стул слева. Она похлопала вместе со всеми. Негромко, кончиками пальцев. Но похлопала.
Артём разрезал торт. Первый кусок отдал Полине, второй матери. Зинаида Павловна приняла тарелку и посмотрела на крем.
- Шоколадный?
- Шоколадный, – подтвердила Лена.
- Я больше люблю сметанный. Но этот тоже ничего.
Она отрезала кусочек, попробовала. Промокнула салфеткой губы. Лена заметила, что левая бровь опустилась до обычного уровня.
Полина подняла бокал.
- Я хочу сказать спасибо маме. За этот вечер. За то, что всё продумала. За карточки, которые она переставляла с утра.
Смех. Аплодисменты. Лена почувствовала, как щёки стали горячими, и опустила голову, делая вид, что поправляет салфетку.
- И спасибо бабушке Зине за салат с крабовыми палочками. Он как всегда идеальный.
Зинаида Павловна кивнула. Коротко, с достоинством. Бусы качнулись.
После десерта начались танцы. Кто-то включил музыку, и Полинины подруги вытащили её в центр комнаты. Мебель сдвинули к стенам. Геннадий танцевал с тётей Раей, неловко переступая с ноги на ногу. Артём снимал на телефон.
Лена собирала тарелки. Это был её способ переживать праздник: руки заняты, голова свободна. Грязная посуда пахла соусом и розмарином. Вода из крана была горячей, и пар поднимался к лицу, размягчая кожу.
Зинаида Павловна вошла на кухню.
Лена обернулась. Свекровь стояла у двери с пустой тарелкой в руках.
- Принесла, – сказала она. И поставила тарелку на стол, рядом с раковиной.
Они стояли в тишине. Из комнаты доносилась музыка: что-то ритмичное, с басами. Смех Полины, высокий и звонкий.
- Лена, – сказала Зинаида Павловна. Без «Леночка». Просто «Лена».
- Да.
- Я подумала. То, что ты сказала в прихожей. Про один вечер.
- Да?
- Ты права. Один вечер можно.
Она повернулась и пошла обратно. Каблуки застучали по паркету. Ровно, размеренно.
Лена стояла у раковины. Вода текла по рукам. Горячая, почти обжигающая. Она не убрала руки.
Гости разошлись к одиннадцати. Полина сидела на диване, сняв туфли, с ногами под себя. Артём уносил последние пакеты с мусором. В квартире пахло догоревшими свечами, остывшей едой и тем особенным запахом, который остаётся после ухода большого количества людей: смесь духов, пота и воздуха, который слишком долго не проветривали.
- Мам, спасибо, – сказала Полина.
- За что?
- За всё. За стол, за карточки, за место.
Она помолчала.
- Ты не уступила.
- Нет.
- Я боялась, что уступишь.
- Я тоже боялась.
Полина улыбнулась. Не широко. Одними уголками губ. Так улыбалась Лена в молодости, и каждый раз, когда она видела эту улыбку на лице дочери, внутри что-то сдвигалось.
- Ложись, – сказала Лена. – Поздно.
- Сейчас.
Полина встала, поцеловала мать в щёку и ушла. Дверь спальни закрылась тихо.
Лена вернулась в комнату. Стол был пустой. Скатерть в пятнах от вина и соуса. Она начала собирать карточки с именами. Маленькие прямоугольники из крафтовой бумаги, помятые, с отпечатками жирных пальцев.
Карточка Полины лежала на своём месте. Во главе стола.
Лена взяла её, перевернула. С обратной стороны Полина нарисовала маленькое сердечко. Когда успела, непонятно.
Карточку Зинаиды Павловны Лена нашла на третьем стуле слева. Она лежала ровно по центру тарелки. Как будто хозяйка аккуратно её поставила перед уходом.
Лена собрала все карточки в стопку. Двадцать четыре штуки. Положила на подоконник, рядом с телефоном.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Зинаиды Павловны: «Спасибо за вечер. Салат мой быстро съели, я заметила. В следующий раз сделаю больше».
Лена перечитала дважды. В сообщении не было ни слова про место за столом. Ни про обиду, ни про традиции, ни про покойного Юрия. Только про салат.
Она набрала ответ: «Сделайте. Всем понравился».
Отправила. Положила телефон.
Стола уже не было видно: скатерть сняла, посуду убрала. Голая столешница, три сдвинутых стола, стулья вразнобой. Комната выглядела как после чего-то важного.
Лена выключила свет и пошла спать. В коридоре было темно. Она не стала включать.
На следующее утро Полина позвонила в девять.
- Мам, я забыла у тебя серёжку. Посмотри на тумбочке в прихожей.
- Посмотрю.
- И ещё. Бабушка Зина мне написала.
- Что написала?
- Поздравила. С юбилеем. Отдельно от вчерашнего.
Молчание.
- И написала, что я красиво сидела за столом.
Лена усмехнулась. Это было так похоже на Зинаиду Павловну: не признать поражение, а переименовать его в комплимент.
- Мам?
- Да.
- Спасибо, что не сдвинула мою карточку.
Лена стояла у окна. Утреннее солнце било в стекло, и на подоконнике лежала стопка карточек. Крафтовая бумага, помятые углы, чьи-то отпечатки.
- Я бы не сдвинула.
- Знаю. Но всё равно спасибо.
Полина повесила трубку. Лена взяла верхнюю карточку из стопки. «Полина». Перевернула. Сердечко.
Она положила карточку обратно и пошла ставить чайник.
На кухне на столе стояла фарфоровая миска. Белая, с золотой каймой. Пустая, вымытая, перевёрнутая дном вверх. Как ставят вещь, которой ещё воспользуются.
Через неделю Артём пришёл с работы и сказал:
- Мать приглашает на воскресенье. Обед.
- Кого?
- Нас. Тебя, меня, Полину.
Лена резала морковь. Нож стучал по доске ровно, через равные промежутки.
- И что на обед?
- Борщ, говорит. И салат.
- С крабовыми палочками?
- Наверное.
Она доложила морковь в кастрюлю, вытерла руки.
- Поедем.
- Точно?
- Точно.
Он помолчал.
- Она, может, опять начнёт. Про место.
- Может.
- И что тогда?
- Тогда разберёмся. Но скорее всего не начнёт.
- Почему?
- Потому что она уже поняла. Ей просто нужно время, чтобы с этим согласиться.
Артём потёр переносицу. Привычка, которая выдавала его с головой, когда бы он ни пытался сделать вид, что всё в порядке.
- Откуда ты знаешь?
- Она написала Полине, что та красиво сидела за столом.
- И что?
- А то, что Зинаида Павловна никогда не хвалит просто так. Если похвалила, значит, приняла.
Он кивнул. Не уверенно, скорее задумчиво. Налил воды в стакан, выпил, поставил в раковину.
- Лен.
- Что?
- Ты сильная.
- Нет. Просто устала уступать.
Она сказала это тихо, не поднимая глаз от доски. Морковная шелуха лежала горкой у края, рыжая и влажная.
В воскресенье они приехали к Зинаиде Павловне к двум. Квартира пахла борщом и укропом. Свекровь открыла дверь в том же бордовом платье, но без бус. Шея выглядела непривычно голой.
- Проходите, – сказала она. – Стол накрыт.
Стол стоял в гостиной. Маленький, на четверых. Белая скатерть. Тарелки с золотой каймой.
Во главе стола стояла тарелка Зинаиды Павловны. Это был её дом, её стол, её обед.
Но рядом, справа, она поставила стул для Полины. И возле тарелки лежала маленькая карточка из крафтовой бумаги. Не покупная. Самодельная, вырезанная ножницами, с неровными краями.
На ней корявым почерком было написано: «Полинка».
Полина взяла карточку, прочитала и посмотрела на Зинаиду Павловну. Та стояла у плиты и мешала борщ. Спина прямая. Каблуки стучали по кафелю.
- Бабушка Зина.
- Что?
- Спасибо.
Свекровь не обернулась. Но плечи чуть опустились. На полсантиметра, не больше.
- Садитесь, – сказала она. – Борщ стынет.
Лена села на своё место. Слева от Зинаиды Павловны. Артём напротив. Полина справа, с карточкой в руках.
Борщ был горячий. Густой, с большим куском мяса и сметаной, которая расплывалась белым облаком по красной поверхности. Хлеб свекровь порезала сама: толсто, по-деревенски, не так, как резала Лена.
Ели молча. Ложки стучали о тарелки. За окном шёл дождь, и капли ползли по стеклу, оставляя мокрые дорожки.
- Вкусный, – сказал Артём.
- Ещё бы, – ответила Зинаида Павловна. Без улыбки. Но и без той интонации, которая обычно стояла за её словами.
Полина доела, отодвинула тарелку.
- Бабушка Зина, а салат будет?
- Будет. С крабовыми палочками. Как всегда.
- Отлично.
Зинаида Павловна встала, принесла миску. Фарфоровую. Белую, с золотой каймой. Ту самую.
Лена посмотрела на миску и почувствовала, как что-то внутри разжалось. Не отпустило, нет. Просто стало чуть свободнее. Как будто кто-то ослабил узел, который она носила в груди уже много лет.
Она взяла ложку и положила себе салат.
- Вкусный, Зинаида Павловна.
- Я знаю, – ответила свекровь. И впервые за весь обед посмотрела Лене в глаза.
Взгляд был ровный. Без вызова. Без обиды. Без той лёгкой приподнятости левой брови. Просто взгляд.
Лена кивнула.
Зинаида Павловна кивнула в ответ.
Полина смотрела на обеих и молчала. Карточка из крафтовой бумаги лежала рядом с её тарелкой. «Полинка». Неровные края, корявый почерк.
Дождь за окном усилился. В квартире было тепло.
Вечером, уже дома, Лена достала из сумки ту самую карточку. Полина отдала ей: «Сохрани, мам. На память».
Она положила её на полку в коридоре, рядом со стопкой карточек с юбилея. Двадцать четыре плюс одна. Двадцать пять.
Артём мылся в душе. Вода шумела за стенкой. Лена стояла в коридоре и смотрела на карточки.
Двадцать пять маленьких прямоугольников. Каждый со своим именем, своей историей, своей тарелкой, своим местом за столом.
Она выключила свет.
В темноте квартира казалась больше. Или просто свободнее.
Лена пошла на кухню. Поставила чайник. Достала кружку. Белую, без рисунка, с маленьким сколом на ручке. Свою.
Чайник закипел. Она налила воду, опустила пакетик чая и стала ждать, пока заварится.
За окном горели фонари. Мокрый асфальт блестел. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
Лена отпила чай. Горячий, с горчинкой. Хороший.
Она сидела на кухне одна. И ей было достаточно.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много и интересного!
Читайте также: