В шкафу стояли семь пар туфель на каблуке. Красивых, дорогих, почти новых. Я надевала каждую пару два-три раза в год. А потом однажды села и посчитала — сколько это стоило на самом деле.
Cтояли не в ряд — друг за другом, как в магазине, — а вразнобой, между зимними сапогами и кроссовками дочери. Некоторые в коробках, некоторые просто так. Все красивые.
Я заметила их в субботу утром, когда искала босоножки на дачу. Села на корточки, вытащила одну пару — бежевые лодочки на восьми сантиметрах. Купила их три года назад на юбилей подруги. Подошва чистая, будто из магазина. Только внутри, на стельке, едва заметный отпечаток большого пальца — один раз надела.
Потом достала вторые. Чёрные, замшевые, с тонким ремешком вокруг щиколотки. Это был Новый год у Марины, две тысячи двадцать третий. Помню, я танцевала в них ровно одну песню, потом сняла и дотанцевала в колготках.
Третьи — тёмно-синие, на платформе. Четвёртые — с открытым носом, пудрового цвета. Пятые я даже не сразу вспомнила, куда надевала.
Семь пар. Я сидела на полу перед шкафом и держала в руках бежевую лодочку, а рядом лежали остальные шесть — как экспонаты маленького музея моих выходов в свет. Каждая пара — вечер. Один, реже два. И потом — обратно в темноту шкафа.
Дочь прошла мимо, заглянула.
— Ты что, генеральную уборку устроила?
— Нет. Я считаю.
— Что считаешь?
— Сколько раз я надевала каждую пару.
Она присела рядом.
— И сколько?
— Бежевые — один раз. Чёрные — два. Синие — два. Пудровые — один. Те, бордовые, может быть, три. Вот эти серебристые — на твой выпускной, один раз. А вот эти я вообще не помню.
Соня взяла серебристые, покрутила.
— Красивые.
— Красивые, — согласилась я.
Мы помолчали.
— Мам, а зачем ты их покупала?
Вопрос был простой. Ответ — нет.
То есть ответ, конечно, был. Я покупала их, потому что так делают. Потому что выход — это каблуки. Юбилей — каблуки. Новый год — каблуки. Свадьба подруги, корпоратив, день рождения мужа в ресторане — каблуки.
Я не помню, кто мне это объяснил. Но к тридцати годам правило сидело в голове так прочно, что я даже не ставила его под вопрос. Идёшь на мероприятие — значит, нужна обувь на каблуке. Если нет подходящей — покупаешь новую. Если старая не подходит к платью — тоже покупаешь новую. Если каблук прошлогодний, а платье нынешнее, и кажется, что не сочетается, — ещё раз покупаешь новую.
Я покупала каблуки так, как некоторые покупают билеты в театр. Не потому, что ходишь каждую неделю, а потому, что событие.
А потом событие проходило. И туфли ехали в шкаф.
Однажды — мне тогда было сорок три — я надела новые каблуки на день рождения коллеги. Ресторан был красивый, за городом, с террасой. Я простояла на террасе часа полтора, потому что внутри было душно. Потом села за стол и незаметно скинула туфли под скатертью. Просидела в них весь вечер босиком. Когда собралась уходить — ноги распухли, и я кое-как втиснулась обратно. Дошла до машины. Сняла. Бросила на заднее сиденье.
Эти туфли тоже были красивые.
И вот мне сорок восемь, я сижу на полу, а вокруг меня семь пар, и я думаю: а ведь я каждый раз покупала не обувь. Я покупала разрешение прийти.
Разрешение выглядеть так, как полагается.
Каблук был не про рост и не про ноги. Каблук был про то, что я вхожу в ресторан и я — нормальная. Я — как все. Я — старалась.
Без каблуков — что? Без каблуков я как будто не доделала что-то. Не дотянула. Пришла в красивом платье, но забыла главное.
Это ощущение «забыла главное» преследовало меня лет двадцать.
На юбилей к маме я надевала каблуки, хотя мы отмечали дома. На выпускной к Соне — каблуки, хотя мы стояли во дворе школы на гравии. На встречу одноклассников — каблуки, хотя пришли в бар, и я весь вечер стояла, облокотившись на высокий стол, потому что сидеть было негде, а ногам — тяжело.
Я ни разу не спросила себя: а мне удобно?
Нет. Не спросила. Двадцать лет.
Марина однажды сказала мне — мы с ней обсуждали что-то совсем другое, кажется, сумки, — она сказала: «Я в последний раз надела каблуки на похороны свёкра. Не потому что хотела, а потому что у меня только чёрные туфли на каблуке были. С тех пор купила чёрные лоферы и больше об этом не думаю».
Я тогда кивнула и подумала: ну, у неё другое. Она всегда была проще в одежде. А мне нравятся каблуки.
А сейчас, сидя на полу, я задала себе вопрос: мне правда нравятся каблуки? Или мне нравится идея, что я — женщина, которая носит каблуки?
Это два совсем разных ответа.
Каблуки мне нравились в магазине. В момент покупки. Когда я стояла перед зеркалом и видела, как нога вытянулась, как линия стала длиннее, как платье заиграло по-другому. Мне нравились пять минут. Может, десять.
А потом начинался вечер. И через час я уже думала не о ногах, а о том, когда можно будет сесть. Через два часа — когда можно будет снять. Через три — как дойти до машины.
Я провела двадцать лет в обуви, которую любила по десять минут за раз.
Соня сидела рядом и листала телефон. Я спросила её:
— Ты каблуки носишь?
— Иногда. Когда хочу.
— А как ты понимаешь, что хочешь?
Она посмотрела на меня так, будто я спросила что-то очень странное.
— Ну, просто хочу. Надеваю. Если не хочу — не надеваю.
Вот так. Просто хочу — надеваю. Не хочу — не надеваю.
Ей двадцать два. У неё в голове нет правила. Нет слова «полагается». Нет ощущения «забыла главное». Она надевает каблуки, когда ей хочется быть на каблуках, и не надевает, когда не хочется. Это не храбрость и не протест. Это просто — так.
А я двадцать лет покупала туфли на выход, надевала их дважды в год, мучилась, прятала в шкаф и покупала новые. Потому что «полагается».
Не муж говорил «полагается». Он ни разу не сказал мне ни слова про обувь. Ни разу не заметил — на каблуках я или без. Когда я однажды спросила его, он сказал: «Мне всё равно, мне с тобой хорошо в любых». Я не поверила. Решила, что он просто не хочет спорить.
Не мама говорила. Мама всю жизнь ходила в туфлях на три сантиметра — ни больше, ни меньше. Она называла их «приличная высота». Но она не требовала того же от меня.
Никто не требовал. Правило жило у меня в голове без автора. Как будто всегда там было. Как будто вросло.
Я встала с пола. Взяла бежевые лодочки — те, которые надела один раз — и отнесла их в прихожую. Поставила у двери. Потом вернулась, взяла чёрные замшевые. Потом синие. Потом пудровые.
Все семь пар я выставила в ряд у входной двери.
Соня спросила:
— Выбрасываешь?
— Нет. Отдаю.
Она кивнула.
Я не знала, кому отдам. Но знала, что не хочу, чтобы они стояли в моём шкафу и ждали следующего выхода, который может не случиться ещё полгода.
Вечером я зашла на Вайлдберриз. Не за каблуками. Я смотрела лоферы. Тёмно-коричневые, на толстой подошве, с мягким задником. Потом — мюли без каблука, замшевые, с закруглённым носом. Потом — простые балетки, но хорошие, с супинатором, не те, от которых через час болят ступни.
Я смотрела обувь, в которой можно стоять три часа на террасе и не думать о ногах. Обувь, в которой можно танцевать не одну песню, а четыре. Обувь, в которой можно дойти от ресторана до дома пешком, если вдруг захочется прогуляться после ужина.
Обувь, в которой я — это я, а не моя идея о том, как должна выглядеть женщина на мероприятии.
Через неделю пришли лоферы. Тёмно-коричневые, как я хотела. Кожа мягкая, нос чуть удлинённый. Я надела их с тем же платьем, в котором ходила на юбилей к подруге три года назад, — тёмно-зелёным, чуть ниже колена.
Посмотрела в зеркало.
Платье и лоферы. Без каблука. Без «полагается».
Выглядело иначе. Не хуже и не лучше. Иначе. Спокойнее. Как будто я не собираюсь куда-то, а уже пришла.
Марина позвонила в тот же вечер — звала на день рождения, в следующую субботу, ресторан, человек двадцать.
— Приду, — сказала я.
— Что наденешь?
— Платье. И лоферы.
Она помолчала.
— Какие лоферы?
— Тёмно-коричневые. Новые.
— На день рождения — в лоферах?
— Да.
Опять пауза.
— А знаешь, — сказала Марина, — я тоже. Надоело. Я тоже надену свои.
В субботу мы сидели за столом рядом — Марина в чёрных лоферах, я в коричневых. Мы об этом не говорили. Никто не заметил. Никто не спросил, почему мы без каблуков.
Вот что было странно: никто не заметил.
Двадцать лет я покупала туфли, которые покупала для чужих глаз. А чужие глаза смотрели не на ноги.
На обратном пути я шла от ресторана до парковки пешком. Минут пятнадцать. Асфальт, потом плитка, потом снова асфальт. Было тепло, и я шла медленно, не потому что устала — потому что хотелось.
Ноги не болели.
Утром я открыла шкаф. Там, где раньше стояли семь пар каблуков, было пусто. Только пыльный след на полке — семь прямоугольников, как от коробок, которые стояли слишком долго на одном месте.
Я протёрла полку и поставила туда лоферы.
Есть мнение, что снять каблуки - сойти с дистанции, что думаете?
РЕКОМЕНДУЕМ ПОЧИТАТЬ: