Сентябрь. Пошел второй год. Я замечал перемены в себе. Маленькие, незаметные снаружи. Я перестал спешить. Перестал пытаться объяснить деревне, как надо. Начал спрашивать не для вида, а по делу, когда не знал. Начал молчать, когда не нужно было говорить.
Катерина однажды, это было в поле, мы проверяли посевы, сказала:
— Вы стали другой.
— Лучше или хуже?
Она подумала.
— Другой, — повторила она. — Просто другой.
Это был, я понял, один из самых честных ответов, которые я когда-либо получал.
Осень пришла мягче, чем год назад. Или мне так казалось? Дожди шли, но не тоскливо, а как-то правильно. Нужно было дождаться конца уборки, и они ждали. Леса за деревней стояли жёлтые и рыжие, и по утрам, когда я выходил до рассвета, всё это было таким острым и настоящим, что я останавливался и просто стоял.
В октябре умерла мать Нюры. Надежда Ивановна Лещева угасла тихо, без боли, как умирают люди, которые долго болеют и, наконец, получают разрешение уйти. Нюра не плакала при людях. Плакала, наверное, ночью одна. Деревня взяла всё на себя. Женщины сами обмыли, приготовили, похоронили. Я тоже был. Копал яму вместе с теми, кто пришёл. Нёс гроб. Стоял у могилы.
После похорон вечером Нюра пришла ко мне.
— Теперь можно уехать, — сказала она.
— Да, — согласился я.
— Странно, правда? Голос у неё был тихий и немного удивлённый. — Всю жизнь думала: вот когда мама... А теперь... Не знаю.
— Не надо сейчас, — сказал я.
— Потом. Потом, — повторила она.
Она уехала через три месяца, в январе. В Брянск, в медицинское училище. Нина Васильевна помогла с документами, Катерина написала рекомендацию. Я отвёз её на попутке до райцентра. На автобусной станции она попрощалась, крепко пожала руку, посмотрела мне в глаза.
— Не уезжайте, — сказала она.
— Куда же я?
Она улыбнулась. Первый раз так, по-настоящему, без этой взрослой серьёзности, с которой носили здесь всё. Потом уехала. Деревня стала меньше на одного человека. Тридцать шесть. И я.
Зима второго года была другой. Я это чувствовал. Не температурой и не снегом, а каким-то внутренним качеством тишины. Я уже знал эту тишину. Знал, как она звучит рано утром, когда ещё темно. Знал, как она меняется к вечеру. Знал, что означает пауза в разговоре у бабок Петровн, и что означает, когда Нина Васильевна переставляет бумаги на столе.
Я стал своим. Не вполне, но ближе, чем раньше. Антонина в феврале вдруг сказала мне, когда мы чинили изгородь у пасечного луга, было холодно и ветрено:
— Вы знаете, что деревня вас приняла?
— Не заметил.
— Оттого и не заметили. Когда принимают, не объявляют.
Я обдумывал это, работая молотком.
— Как вы поняли?
— Да вот, — она кивнула на изгородь. — Год назад Зинаида не пустила бы вас сюда одного с молотком. Сказала бы: не так надо. Теперь вы сами пришли, и она знает, что вы сделаете как надо.
— А если не так надо?
— Скажет, — просто ответила Антонина.
Март. Из района пришло письмо. Мне предлагали место заведующего агрономической службой района. Реальная карьера, кабинет, жалование вдвое выше, перспективы. Я сидел с письмом у окна и смотрел, как Зинаида гонит коров через улицу. Степенно, без торопливости. И коровы идут за ней так, будто иначе и не бывает. Смотрел на огород Прасковьи, который уже начинал отогреваться под первым мартовским солнцем. Смотрел на дом, где жил Степан Кузьмич Дорохов, последний мужик Лыкова. И где теперь живу я, Виктор Ларин.
Письмо я положил на стол. Потом встал, оделся и пошёл помогать Зинаиде загонять последнюю корову, которая закапризничала у ворот. Ответ в район я написал ночью. Отказ. Без объяснений, просто. «Спасибо. Не могу в данный момент».
Нина Васильевна ничего не спросила. Только посмотрела на меня, и в этом взгляде было что-то, что я перевёл бы как принятие. Или она была мудрая женщина, и то, и другое сразу.
Апрель второго года. Пашня. Трактор снова старый и капризный, но теперь я умел с ним, чувствовал его как живое существо. И случилось кое-что неожиданное. Катерина пришла ко мне вечером, в контору, когда я закрывал журналы. Села напротив, не спрашивая. Это было непривычно. Обычно она стучала.
— Виктор Михайлович, — сказала она, — можно вас спросить?
— Спрашивайте.
— Вы зачем здесь остались?
Прямой вопрос. Катерина всегда была прямая. Я это знал и ценил.
— Сложно сказать.
— Попробуйте.
Я помолчал, потом сказал:
— Здесь всё настоящее. Я не сразу понял. Думал: вымирающая деревня, несчастные женщины, нужна помощь. А потом понял: вы сами по себе всё знаете, всё делаете, вам не нужна помощь.
— Тогда зачем вы?
— Не знаю. — Я помолчал ещё. — Может, мне нужно.
Катерина смотрела на меня секунду, потом встала, взяла свою тетрадь.
— Ладно, — сказала она. Ушла.
Я долго смотрел на закрытую дверь.
Май. В деревне появилась новость. Нет, не новость, слух. В районе обсуждают объединение мелких колхозов. Лыково могут включить в состав большого хозяйства из соседнего Вязовска. Это означало бы: председатель оттуда, агроном оттуда, их устав, их порядок. Нина Васильевна была спокойна внешне, внутренне — нет. Я видел, потому как она трижды за день переставляла на столе одни и те же папки.
На правлении я теперь присутствовал как равный, не как чиновник. Она спросила меня:
— Что думаете?
Я удивился вопросу. Она спрашивала моё мнение впервые.
— Думаю, будем сопротивляться, — сказал я. — У вас все показатели в норме. Формального повода нет. Надо документацию привести в идеальный порядок и ехать в район самим, раньше, чем они придут к вам.
Нина Васильевна помолчала.
— Поедете?
— Поеду.
Я поехал. Три дня в районе. Встречи, разговоры, бумаги. Я умел говорить с чиновниками. Это была моя природная среда, институтская, городская. Я знал язык этих кабинетов и этих коридоров. Знал, что и кому сказать, как поставить вопрос, на что надавить. Объединение отложили. Лыково осталась самостоятельным.
Когда я вернулся и доложил результат, Нина Васильевна кивнула. Потом сказала:
— Хорошо сделали.
И добавила, помолчав:
— Спасибо.
Это было первое спасибо от неё за почти два года. Я понял, что это важнее любого официального признания.
Лето второго года шло иначе, чем первое. Иначе, ни лучше, ни хуже, но по-другому. Я уже знал деревню. Знал, кто как работает, кто как молчит, кто как сердится. Знал, что Антонина сердится громко и отходит быстро. Что Зинаида не сердится никогда, просто делает своё и не обращает внимания. Что бабки Петровны всё слышат и всё помнят, даже то, что им не говорили.
Я знал, что в жаркий полдень Нина Васильевна всегда садится на час в тени под яблоней у конторы и пьёт квас из глиняной кружки, и что это единственное её личное время за весь день. Я перестал заходить в это время с вопросами.
Июль. Летний вечер, тёплый, без ветра. Мы сидели с Антониной на лавочке, просто так, говорили ни о чём. Она рассказывала про своих детей, их было трое, все в Брянске, приезжали раз в год.
— Звонят?
— Звонят, редко, жизнь у них.
— Скучаете?
— Скучаю, — согласилась она. — Привыкла уже. Деревня, она как живая сама по себе. Не дашь — возьмёт сама. Некогда особо скучать.
— Антонина, — спросил я, — почему вы здесь остались? Ваши дети в городе, вы бы могли...
— Могла, — согласилась она. Но она помолчала. — Это же моя деревня, — сказала она в конце концов. — Моя земля. Я здесь родилась. Здесь похоронены мать, муж, отец. Мне некуда ехать. Это значит не «некуда деться». Это значит: здесь всё моё.
Я понял что-то. Не умом, чем-то другим.
— А вам? — спросила она вдруг. — Вам здесь как?
Я подумал честно.
— Хорошо, — сказал я.
— Значит, останетесь?
— Не знаю.
— А я знаю, — сказала Антонина спокойно. — Останетесь.
Август. Снова уборка, снова трактор, снова поле. Снова вечера в конторе с журналами и сводками. В середине августа Нюра прислала письмо. Первый курс, учится, нравится. В городе непривычно, шумно, большая столовая, незнакомые люди. Спрашивала, как деревня, передавала привет всем. Я прочитал письмо вечером, у лампы. За окном было тихо. Где-то далеко, может, за лесом, пела птица, которую я так и не научился называть по имени.
Я написал ответ. Про уборку, про поля, про коров Зинаиды, про то, что Антонина починила забор клуба и при этом пела частушки. Про то, что бабки Петровны рассказали мне историю про то, как в 1953 году по деревне прошёл слух, что война снова начнётся, и все зарыли в огородах крупу. Потом добавил: «Деревня ждёт, и я тут». Всё.
Сентябрь. Начало третьего года. Из района снова приходили с проверкой. Другие люди, не те. Смотрели, проверяли, ставили галочки. Я уже умел с ними, не заискивал, не раздражался, отвечал ровно и по существу. После проверки Нина Васильевна сказала:
— Вы хорошо с ними работаете.
— С кем?
— С районными.
— Я сам оттуда, — сказал я.
— Оттуда, — согласилась она, — но уже и отсюда.
Я не знал, что ответить. Это было точно.
Октябрь. Пожелтели поля. Стога стояли рыжие, круглые, как Антонина сказала однажды, будто деревня накрылась шапками. Утром дышал парок, вечером рано темнело. Однажды вечером, когда я шёл через деревню, мне показалось мельком, боковым зрением, что за занавеской у дома Марфы Егоровны сидит кто-то и смотрит. Я замедлил шаг. Марфа Егоровна — сестра покойного Степана Кузьмича, 82-х лет, почти не выходила на улицу, но всегда всё знала. Я остановился, постучал.
— Открыто! — раздалось изнутри.
Я зашёл. Изба была тёплая, пахла старым деревом и чем-то травяным. Сухие пучки висели над печью. Марфа Егоровна сидела у окна в кресле, накрытая лоскутным одеялом. Маленькая, сухая, с прозрачными руками.
— Садитесь, — сказала она. — Не удивлюсь.
Я сел.
— Я мимо шёл, — сказал я.
— Знаю, — сказала она. — Вы каждый вечер мимо ходите.
Они помолчали.
— Степан ваш брат был, — сказал я.
— Брат младший, — она посмотрела в окно. — Умер тихо, не страдал. Ему повезло.
— Вы скучаете?
— По Степану? — она подумала. — Скучаю, но он и при жизни молчал, так что тишина та же.
Я засмеялся, тихо, не обижая. Она тоже улыбнулась уголком рта.
— Вы хороший человек, — сказала она вдруг. — Я долго присматривалась. Вы хороший.
Я не знал, что сказать.
— Я здесь ошибок сделал немало, — сказал я наконец.
— Все делают, — ответила она. — Важно, какие. Ваши ошибки были от незнания, не от злости. Это другое.
Я сидел у неё ещё час. Мы пили чай, она рассказывала. Про деревню до войны, про то, как здесь было много мужиков, шумно, весело. Про войну, которая выкосила. Про то, как после войны деревня жила женщинами и держалась.
— Вы думаете, деревня умирает? — спросила она.
— Нет, — сказал я честно. — Думаю, она живёт по-своему.
— Правильно думаете, — сказала Марфа Егоровна. — Жизнь, она всегда по-своему. Её под чужой аршин не подгонишь.
Когда я уходил, уже совсем темно было. Марфа Егоровна проводила меня до двери, медленно опираясь на палку.
— Приходите, — сказала она.
— Приду, — пообещал я.
И приходил. Каждую неделю, по воскресеньям, ближе к вечеру. Мы пили чай и разговаривали. Она рассказывала, я слушал. Иногда я читал ей вслух газету или книгу, которую выписывал из районной библиотеки. У неё было плохое зрение.
Зима третьего года. Снег лёг в ноябре и не таял до апреля. Морозы были злые. Трубы в одном доме лопнули. Антонина с Виктором чинили вдвоём, в мороз, матерились. Нет, Антонина ругалась в полголоса, я молчал. К декабрю я понял кое-что важное. Я перестал думать об отъезде. Не решил остаться, просто перестал думать о том, что уеду. Это был тихий, незаметный перелом, и он произошёл без всяких объявлений и решений. Просто однажды утром я встал и не подумал: «Вот когда я уеду!». Встал и пошёл делать, что надо.
На Новый год, третий мой Новый год в Лыкове, Нина Васильевна подняла стакан с чаем и сказала:
— За тех, кто здесь.
За столом было тридцать три человека. Тридцать четыре со мной. Деревня смотрела на меня не как на чужого, не как на своего. Как на человека, которого знают, который знает их. Я понял, что это и есть самое важное.
Апрель 1978 года. Почти два года прошло. Нина Васильевна позвала меня. Уже не вечером, а среди дня, и это было необычно. Я пришёл. Она сидела за столом с бумагой в руках.
— Вот, — сказала она и протянула мне листок.
Официальное письмо из района. Мне предлагали пост главного агронома района. Не заведующего службой, а главного агронома. Это была настоящая должность, настоящая карьера. Кабинет, зарплата, перспективы, квартира в районном центре. Я читал письмо. Нина Васильевна смотрела на меня.
— Это серьёзно? — сказал я.
— Серьёзно, — согласилась она.
— Вы хотите, чтобы я поехал?
Она помолчала. Долго. Для неё необычно долго.
— Я хочу, чтобы вы сделали то, что правильно для вас, — сказала она. — Лыково не умрёт без вас. Не умерло без многих.
— Это я знаю, — сказал я.
— Тогда что?
Он сложил письмо, положил на стол.
— Я думал... — начал я. — Я думал, что я здесь для того, чтобы помочь. Помочь деревне, сделать что-то важное. — Я замолчал. — А вышло, что деревня сделала кое-что со мной. Важное.
Нина Васильевна смотрела на меня.
— И что же она с вами сделала? — спросила она.
— Научила не спешить.
Пауза.
— Научила слушать.
Ещё пауза.
— Научила, что не всегда нужно быть полезным, чтобы быть нужным.
Она помолчала.
— Вы останетесь? — спросила она.
— Да, — сказал я.
Она встала, взяла со стола чайник, налила мне кружку.
— Ладно, — сказала она.
Снаружи деревня жила своим ритмом. Стучал колун, переговаривались женщины, мычала корова. Я взял кружку и стал пить чай.
Прошли годы. Долгие, неторопливые деревенские годы. Каждый похожий на предыдущий и каждый не такой. Восьмидесятые начались с сухого лета и хорошего урожая. Это было необычно, потому что обычно они редко сходились. Я к тому времени уже знал Лыково наизусть. Знал, какое поле как ведёт себя в засуху, какое заболачивается при долгих дождях, где нужно сеять чуть гуще, потому что птица выбивает, где реже, потому что земля жирная и без того.
Я завёл привычку записывать. Не для отчёта, для себя. Толстая тетрадь в клетку, которую я купил в районной канцелярии. Каждый год, каждое поле, каждый результат. Маленькая личная агрономическая история Лыкова. Я писал туда и про погоду, и про сроки, и про то, что Зинаида сказала по поводу кормов, и что Катерина отметила в своей тетради про бригаду. Я записывал деревню. Зачем? И сам не понял бы объяснить. Может, чтобы не забыть. Может, чтобы было куда смотреть долгими зимними вечерами, когда за окном темно и ветрено, и ехать некуда.
В 1981 году из города приехала дочь Прасковьи. Лариса, 32 лет, с маленьким сыном. Муж у Ларисы не заладился. Я в детали не лез, но деревня знала. Выпивал и руку поднимал. Она приехала и осталась. Прасковья была счастлива. Сын, Серёжа, 7 лет, бегал по деревне и кричал. И это детское существо, этот крик, этот топот маленьких сапог по деревенским улицам был таким неожиданным и таким живым, что женщины, кажется, сами того не замечая, расцвели. Появился ребёнок, появилось что-то, ради чего.
Серёжа полюбил ходить со мной. Просто ходить. По полям, по огородам, по опушке леса. Я объяснял ему, какое это растение, почему земля вот здесь темнее, что за птица сидит на столбе. Серёжа слушал и запоминал, как губка, как все дети, у которых ещё нет фильтра между ухом и памятью.
— А вы здесь давно живёте? — спросил он однажды.
— Уже несколько лет, — сказал я.
— А откуда вы?
— Из города, из Орла.
— А почему сюда переехали?
Я подумал. Честно, без готовых ответов.
— Так вышло, — сказал я наконец.
— А вам нравится? — не отставал Серёжа.
— Нравится?
— Мне тоже, — серьёзно сказал мальчик. — Тут тихо, в городе шумно было.
Я посмотрел на него.
— Ты правильно говоришь, — сказал я.
Серёжа кивнул, как взрослый человек, который и сам это знал.
Деревня убывала, медленно, неизбежно. Умирали старшие. Бабки Петровны уходили одна за другой. Сначала та, что была на фронте, в 1984-м. Потом вторая в 1987-м. Третья пережила их обеих и умерла уже в 90-х, в 91-м. В год, когда рухнул Советский Союз, и она, кажется, решила, что не хочет видеть, что будет дальше. Марфа Егоровна умерла в 1988-м. Под конец она уже почти не вставала, и я приходил к ней каждую неделю. Читал вслух, сидел, разговаривал. Когда она умерла, я стоял у её могилы и думал: этот человек дал мне больше, чем многие живые.
Нина Васильевна ушла на пенсию в 1989-м. Не умерла, просто отошла от дел, тихо, как делала всё в жизни. Передала дела уже другим, потому что из старого костяка оставались немногие. Я пришёл к ней в тот день. Она сидела на крыльце в своей телогрейке с кружкой в руках.
— Нина Васильевна, — сказал я. — Как вы?
— Хорошо, — сказала она. Подумала и добавила: — Устала.
— Заслужили, — сказал я.
— Все заслужили, — ответила она.
Катерина к тому времени уехала в Брянск, в начале 80-х, когда замуж вышла. Уехала, но не навсегда. Приезжала, помогала с бумагами, звонила мне по делам, которых у неё самой давно не было. Просто так, разговаривала. Я ценил эти звонки больше, чем говорил.
Антонина оставалась, постарела, замедлилась, но руки у неё были все те же. Точные, сильные. Работала меньше, смеялась столько же. Дети звонили чаще, когда уже стало ясно, что деревня тает. Иногда приезжали. Антонина показывала им огород, угощала картошкой и самодельным вареньем. И говорила, что всё хорошо. Всё было по-своему хорошо.
Зинаида Павловна умерла в 1986-м. Неожиданно, от сердца, прямо в коровнике, среди своих животных. Говорили, что она так и умерла стоя: оперлась о стену и замерла. Нашли утром. Коровы стояли рядом, не расходились. Я написал в некрологе: «Знала землю и скотину лучше любого учебника. Хранила это знание и передавала молча, как все настоящие вещи». Некролог напечатали в районной газете. Редактор потом позвонил и спросил, кто это написал. Я сказал: «Я». Редактор помолчал и сказал: «Хорошо». Так же, как Нина Васильевна говорила.
Нюра вернулась в середине 80-х уже с дипломом медсестры. Приехала сначала навестить могилу матери, а потом не уехала. Не потому, что некуда, в городе у неё было место, работа, жизнь. Но вернулась.
— Почему? — спросил её я.
— А вы? — ответила она вопросом на вопрос.
И я понял, что это тот же ответ. Нюра стала медиком при деревне. Неофициальным, но настоящим. Ездила в район, когда надо, ходила по домам. Была живая, необходимая, настоящая. Вышла замуж за механика из Трубчевска, который приезжал чинить технику, и остался. «Первый мужик в деревне после Виктора».
Я пришёл с ними познакомиться. Нюра представила. Механик, молодой, рыжий, смущённый, пожал руку.
— Слышал про вас, — сказал механик.
— Говорят, вы тут давно, — сказал я.
— Давно, — согласился он.
— Нравится?
— Нравится, — сказал он.
— Привыкли?
Смысл этого слова «привыкли» я сам не сразу понял. Привыкли — это уже «мы». Он и деревня.
Восьмидесятые шли, и Советский Союз шёл куда-то. Непонятно куда, с большим шумом и большой неопределённостью. В восемьдесят пятом году пришёл Горбачёв, и начались слова. Много слов, новых, непривычных. Гласность, перестройка, ускорение. В деревне эти слова слышали по радио и телевизору и реагировали по-разному. Нина Васильевна молчала. Агафья Тимофеевна, та, что помнила коллективизацию, сказала: «Опять что-то начнётся». Сказала без паники, как человек, который уже переживал, что-то начинается, и знает, что главное — поля вспахать в срок. Антонина, напротив, радовалась. Слышала, что разрешат подсобные хозяйства расширять, что не будут стричь огороды по норме. Это было конкретно и понятно. Больше земли — больше картошки.
Я наблюдал всё это и записывал в свою тетрадь. Не политику, а то, как деревня на неё реагирует. Это было важнее газетных передовиц. В 1987 году в Лыково приехал корреспондент районной газеты. Молодой, с фотоаппаратом, в джинсах, что по тем временам ещё выглядело немного вызывающе. Хотел написать про малые деревни. Нина Васильевна приняла его вежливо, провела по хозяйству, ответила на вопросы, коротко, по делу, без лишних слов. Статья вышла хорошая, с фотографией Зинаиды у коровника и подписью «Женщина деревни Лыково, живём и работаем». Нина Васильевна прочла статью, свернула газету и положила на полку.
— Как? — спросил я.
— Правда написал, — сказала она. — Редкость.
Это была похвала. Для неё большая.
В деревне перемены ощущались смутно. Меняли вывески, переименовывали, приезжали с новыми словами. Я занимался землёй. Земля не переименовывалась. В 89-м мне предложили снова, в четвёртый раз, переезд. На этот раз уже в область. Серьёзная должность. Я отказал по телефону, не раздумывая, и потом удивился сам себе. Раньше хотя бы думал.
Девяностые пришли, как везде, со своей разрухой и своим хаосом. Колхоз формально распался. Земли перешли... В теории никто не понял, на практике продолжали работать. Нина Васильевна, уже пожилая, сидела у себя и иногда комментировала происходящее одной фразой: «Дураки». Кого имела в виду: начальников, реформаторов, весь белый свет — непонятно.
В 1991 году Советского Союза не стало. Когда это объявили по телевизору, я сидел у Нины Васильевны. Мы как раз обсуждали что-то про зимние запасы, про уголь, которого могло не хватить. Диктор сказал то, что сказал. Нина Васильевна помолчала. Потом сказала: «Ну вот». И вернулась к разговору про уголь. Я понял: для неё это ещё одна перемена. Пережили коллективизацию, пережили войну, пережили хрущёвские реформы, пережили брежневский застой, переживут и это. Эта убеждённость была не наивностью, была опытом.
Я оформил документы так, что земля осталась за теми, кто её обрабатывал. Это заняло два года и потребовало поездок в областной центр, разговоров с юристами, которых я находил через знакомых из прошлой жизни, и колоссального терпения. Было несколько поездок, которые я не забуду. Одна, в декабре 92-го, когда я просидел в коридоре областного комитета по земельным делам 4 часа, ожидая нужного человека, и дождался, и сказал всё, что нужно, и получил подпись. В коридоре было холодно, отопление работало плохо, обычная история для тех лет. Я сидел в пальто и читал документы, которые привёз, и ни разу не встал, не ушёл, не решил «ладно, в другой раз». Потому что другого раза могло не быть.
Ещё одна поездка весной 93-го, уже с готовыми документами, когда оказалось, что одна подпись не та. Неуполномоченный человек подписал. «Надо переоформить». Я переоформил, ещё раз съездил, ещё раз выстоял очереди. Земля осталась за деревней. Нина Васильевна, когда узнала, сказала: «Умница». Это было, я думал потом, лучшее, что она мне говорила.
Деревня к 93-му году: 21 человек. Половина пожилые. Молодых почти нет, кроме Нюры с мужем и их двух детей. Антонина ещё здесь. Ещё несколько крепких женщин средних лет, ещё пара бабок и я. Осенью 93-го у меня начало болеть сердце. Не сильно. Ноющая, тупая боль, которую я поначалу списывал на погоду, на усталость. Нюра, теперь настоящая медсестра, серьёзная, уверенная в себе, заставила меня съездить в район. Там сказали: ничего страшного, но беречься надо. Меньше нагрузок, больше покоя.
Я выслушал, поблагодарил и поехал обратно в Лыково.
— Как? — спросила Нюра, когда я вернулся.
— Нормально. Говорят, беречься.
— Будете беречься?
— Постараюсь.
— Постарайтесь, — повторила она с той же интонацией, с которой когда-то давно сказала «потом», когда я говорил ей про учёбу. Понимаю, что это правда и что правды не изменить.
Я прожил ещё долго. Не берёгся особо, не умел. Работал меньше, но работал. Ходил по деревне, медленнее, но ходил. Сидел на лавочке вечерами с Антониной. Та постарела, но смех у неё остался тот же, на всю улицу. В последние годы ко мне иногда приезжали. Из района, из области. Журналисты, чиновники. Однажды студент-социолог, писавший про малые деревни.
Я всем говорил одно: «Деревня жива, пока живёт человек, который в неё верит». Студент записывал и спрашивал:
— А почему вы остались? Вы же городской, у вас были возможности.
Я смотрел на него, молодой, умный, городской, с диктофоном и блокнотом.
— Потому что здесь меня научили тому, чего в городе не учат, — сказал я.
— Чему?
— Тому, что работа — не подвиг. Подвиг — это когда однажды, через боль и кровь. А работа — это каждый день, ровно, без крика. И что это важнее.
Студент записал. Потом уехал. Статью написал. Я читал потом в журнале. Хорошая статья, точная. Студент понял.
Антонина умерла в 98-м. Тихо, дома, в своей постели. Дети успели приехать. Я стоял у могилы и думал, что она была права тогда на лавочке. Я остался. И она знала об этом раньше меня.
Нина Васильевна пережила её на три года. Умерла в 2001, в ясный октябрьский день, когда деревья стояли жёлтые и воздух пах холодом и покоем. Её похоронили рядом с мужем, который умер ещё в 60-х. Я сказал на похоронах коротко, потому что длинных слов тут не требовалось: «Она знала, что делает. Всегда». Все, кто был, а было немного, согласились.
Последние годы Виктор Михайлович Ларин жил так. Вставал рано, ходил по деревне, помогал чем мог. Деревня к тому времени была совсем маленькая. Двенадцать человек, потом десять, потом восемь. Нюра с мужем и детьми, старший уже уехал учиться, младшая ещё жила дома. Несколько старух, несколько человек, приехавших из города, кто-то на дачу, кто-то насовсем.
Среди приехавших была одна семья из Брянска, молодая пара с ребёнком. Они купили дом Агафьи Тимофеевны за небольшие деньги и переехали в 98-м году. Муж, Андрей, 30 лет, бывший инженер, потерявший работу, хотел заниматься огородом, продавать, как-то прожить. Жена, Оля, тихая, с испуганными глазами городского человека, впервые оказавшегося в месте, где ночью слышны только лягушки и ветер.
Я помог им. Не по должности, просто помог. Показал, что когда сажать, объяснил, почему здесь, а не там. Дал семена из своих запасов, не жалея, потому что у меня уже всего было достаточно. Пришёл, когда у них первой зимой засорилась печная труба, и помог прочистить. Оля потом сказала мне:
— Вы похожи на человека, который всегда здесь жил.
— Почти, — сказал я.
— Сколько лет вы здесь?
— Двадцать с лишним.
Она удивилась.
— Откуда?
— Из города.
— И как это решиться?
Я подумал.
— Я не решился, — сказал я. — Я просто не уехал. Это разные вещи.
Она задумалась. Потом кивнула. Я не знал, поняла ли, но она больше не спрашивала. Может, и поняла.
Андрей оказался упрямым и работящим. К третьему году у него был огород, который мог бы стать образцом, если бы здесь был кто-то, чтобы смотреть на образцы. Он научился косить, научился колоть дрова, научился слушать, когда говорит Нюра, у которой глаз медицинский и хозяйский одновременно. Деревня приняла их. Медленно, без торжественности. Так же, как приняла когда-то меня. Я смотрел на это и думал: «Вот, значит, как это работает. Земля берёт тех, кто остаётся».
Серёжа, сын Ларисы, которому было уже за двадцать, уехал в город учиться, вернулся с дипломом, поработал в Брянске и снова вернулся. Не потому, что не нашёл места в городе. Нашёл. Но и здесь у него было место. Он говорил об этом спокойно, как о решённом вопросе. Я слушал и думал: «Вот это правильно. Не "некуда деваться" и не побег от города. Просто: и там место, и здесь место. Живу там, где хочу». Это было что-то новое, что-то, чего в моём поколении почти не было. Тогда выбор деревни означал либо невозможность уехать, либо романтику, которая быстро развеивалась. Серёжино поколение выбирало иначе. Я не понимал этого выбора до конца, но уважал. Я вообще к концу жизни стал больше уважать и меньше понимать. Это казалось мне правильным направлением.
В 2001 году, мне было уже 56 лет, ко мне приехал племянник из Орла. Молодой, городской, с телефоном, который назывался как-то по-английски. Племяннику было 23 года. Он работал в какой-то компании, зарабатывал хорошо, ездил на машине. Он приехал проведать дядю Витю, с некоторым, кажется, ощущением, что едет в глушь к чудаку, который непонятно зачем живёт в деревне.
Племянник провёл в Лыкове три дня. Ходил со мной по полям, сидел вечером с Нюрой и её мужем за столом, помогал Андрею чинить изгородь. На третий день сказал мне:
— Дядь Вить, я не понимаю.
— Что не понимаешь?
— Ну, вот это всё. — Он обвёл рукой деревню. — Вам же здесь не скучно?
— Нет.
— Но вы же умный человек. Вы могли бы...
— Мог, — согласился я.
— Ну и...
— И вот...
Племянник помолчал.
— Вы счастливы? — спросил он вдруг, напрямую, как спрашивают только молодые, потому что позже понимают, что вопрос этот сложнее, чем кажется.
Я посмотрел на него. Потом посмотрел на деревню, на огороды, на крыши, на дымок над трубой у Нюры, на берёзы за кладбищем, жёлтые октябрьские.
— Да, — сказал я.
Племянник кивнул. Кажется, не до конца поверил. Уехал. Потом звонил несколько раз из вежливости, из привязанности, потому что дядю любил. Последний раз позвонил в декабре 2002-го. Я сказал, что всё хорошо, что зима мягкая, что Нюра принесла варенье. Племянник сказал, что приедет весной. Я сказал: приезжай. Весной приехать не успел.
***
Виктор Михайлович Ларин умер в январе 2003 года, в ночь с 14 на 15, тихо, во сне. Нюра утром зашла, она заходила каждое утро с тех пор, как у меня начало болеть сердце, и нашла меня таким. Лицо было спокойное, одеяло аккуратно подтянуто, я, кажется, ночью поправил его сам, когда ещё был в силах.
На столе лежала его тетрадь, та самая, в клетку, которую он купил в районной канцелярии, открытая на последней записанной странице. Запись была сделана накануне, 13 января, почерком чуть более неровным, чем обычно:
«Завтра будет мороз. Надо проверить трубы у Андрея».